Традиционное хлебное вино – напиток из того же ряда, что и коньяк и виски, которые никак не относились к «простой смеси спирта с водой».

Книга «История русской водки от полугара до наших дней» Читать

Я бы сравнил книгу В.В. Похлебкина «История водки» с произведениями Дэна Брауна — абсолютная мистификация.

Книга «Правда и ложь о русской водке. Антипохлебкин» Читать
slide2.jpg

Обо мне

1. Очень коротко:

      Родился 28 марта 1948 г. в Уфе.

Окончил математическую школу № 93 в Уфе в 1966 г.

Поступил в Башкирский Государственный Университет.

Перевелся в Уфимский авиационный институт (УАИ) в 1968 г.

Закончил УАИ в 1973 г. Получил специальность инженер-исследователь.

Поступил в 1973 г. в аспирантуру. В 1976 г. защитил диссертацию на звание кандидата технических наук.

После защиты диссертации полтора года преподавал в УАИ на кафедре металловедения.

Возглавлял отраслевую лабораторию сверхпластичности Министерства авиационной промышленности (МАП) при УАИ с 1978 г.

Главный инженер СКТБ «Танатал» МАП при УАИ с 1980 по 1986 гг.

Ушел во вновь созданный Институт сверхпластичности АН СССР заведующим лабораторией в 1986 г.

Перешел в УАИ на должность ученого секретаря в 1987 г.

Назначен директором СКТБ «Тантал» в 1988 г.

Закончил окончательно научную деятельность в 1997 г.

В 1995 г. начал заниматься предпринимательством в области торговли и производства ковров и ковровых покрытий.

С 2000 по 2003 гг. занимался строительным бизнесом.

Все последние годы занимаюсь историей крепких русских напитков, пишу книги на эту тему.

Организовал производство исконных русских национальных напитков под брендом «Полугар» с 2010 г.

 

Хобби:

Участие в первых уфимских вокально-инструментальных ансамблях «Эльфы» и «Романтики».

Сочинение бардовских песен (смотри страницу «Музыка»).


2. Очень длинно.


От рождения до директора СКТБ

 

Я родился в рубашке. Так говорит моя мама. И я ей верю, так как в дальнейшей жизни это подтверждалось, и не единожды. Еще в школьные годы заблудился в громадной уральской пещере – нашли, самолет разбился при посадке – выжил, тонул – спасли, в автомобильной катастрофе погиб мой товарищ – я отделался царапинами. Я не знаю для чего эта рубашка так меня берегла. В таких случаях кажется, что есть некое предназначение, которое ты должен исполнить прежде, чем закончить земное существование. Мне очень нравится притча о человеке, который после смерти попадает в рай. Спасибо, говорит он, но за что, вроде бы я ничего такого не сделал. А помните, говорят ему, вы ехали в поезде из Улан-Удэ, и женщина попросила вас передать ей соль, и вы передали. Нет, не помню. Неважно, но в этом и состояла ваша миссия на Земле. Наверное, только гении знают свою миссию или, по крайней мере, догадываются о ней. Нам, простым смертным не дано знать, для чего из миллиардов возможностей были выбраны именно мы. Нет, нет, это правда. Ведь появлению одного конкретного человека на земле предшествовали многовековые перемещения людских масс, в результате которых происходит встреча определенных мужчины и женщины, а затем из миллиардов сперматозоидов находится один самый шустрый, и на свет появляетесь Вы. Единственный и неповторимый. Человечество с ужасом вспоминает вторую мировую войну, но надо честно признаться, что, практически все послевоенное поколение, по крайней мере, в нашей стране своим появлением на свет обязано именно ей, этой войне. Это она разрушила все и вся, искорежила привычный уклад, разметала людей, но при этом создала возможности встреч наших пап и мам, которых никогда бы не было при других обстоятельствах. А значит не было бы конкретных нас. Я пишу банальные вещи, но иногда не грех и о них лишний раз вспомнить.

Во так и мои папа и мама встретились. Он, простой деревенский парень из Тульской области, еще до войны поступил в артиллерийское училище, прошел и финскую и отечественную, и после войны вместе со своей частью оказался во Львове. Мама из еврейской (но тогда уже отошедшей от религии и поэтому светской) интеллигентной семьи еще в начале войны эвакуировалась из Харькова в Оренбург (тогда Чкалов). После войны вернуться в Харьков не удалось, так как их дом был переоборудован под госпиталь, и мама по приглашению знакомых поехала во Львов, где и встретилась с папой. Там они и поженились. Так что зачат я был во Львове. И поэтому у меня к этому городу неравнодушное отношение. А рожать мама поехала в Уфу, куда к этому времени перебрались ее родители. Да так и осталась в Уфе, разумеется, вместе с демобилизовавшимся к тому времени папой.

Когда мне исполнилось 4 года, я заболел астмой. Этот страшный для того времени диагноз поставил доктор Геллер. Я до сих пор помню его тонкое, умное, интеллигентное лицо, а сердце мое полно благодарности. Удивительно, но этот детский доктор лечил еще мою маму в Харькове, потом эвакуировался в Уфу, где лечил меня и мою сестру. А потом еще лечил моего старшего сына. Так вот, поставив диагноз, доктор Геллер сказал, что спасти меня может только смена климата и назвал два чудодейственных места – Кисловодск и деревня Красный Ключ в нашей Башкирии. И мои родители бросили столицу (региональную, но все же), жилье, работу и переехали в Красный Ключ. Это был небольшой рабочий поселок в предгорье Южного Урала, в сумасшедше красивом месте на берегу небольшой, но горной и весьма своенравной речки Уфимки. Пишу, и в памяти теснятся картинки, картинки, картинки. Лысая гора, склон которой летом становился красным от ковром покрывающем его земляники, крутой берег, с которого каждую весну мы с замиранием сердца любовались грозным и шумным ледоходом, наш длинный барак, поделенный на 4 квартиры, и в торце наша с русской печью и запахом дозревающих в валенках на этой печке поздних помидоров, и деревенская улица с домами и палисадниками с непременными высокими, выше меня, красивыми цветами мальвами, и солнечные пятна на буйной летней зелени и много, много еще чего. Но, если я всерьез все это буду описывать, то моя краткая биография приобретет объем, несовместимый со словом «краткая».

Чем конкретно там занимался папа, я не помню. По-моему чем-то связанным со снабжением в местном леспромхозе. По крайней мере в дальнейшем его работа почти всегда была связана со снабжением. А мама оказалась весьма востребована в школе. Мама закончила музыкальное училище, была хорошей пианисткой, играла на аккордеоне и, вполне естественно, что за нее ухватились, как за преподавателя пения. Но она там преподавала еще немецкий язык и зоологию. Конечно, эти предметы мама толком не знала, но в деревне был такой дефицит учителей, что маму уговорили и на эти предметы. В эту школу я и пошел в первый класс и проучился в ней полтора года.

Что касается болезни, то в первый месяц у меня было два очень сильных приступа, раньше такие приступы были максимум раз в месяц. И все! Мы прожили в Красном Ключе несколько лет. Родители с тревогой ждали повторения приступов, но, к счастью, не дождались. И когда поверили в выздоровление, решили возвращаться в Уфу. Но путь этот занял 10 лет. Вначале переехали в поселок Чишмы (помните присказку – деньги есть Уфа гуляем, денег нет Чишма сидим?). Он был на много ближе к Уфе, там уже ходила электричка. Чишмы мне запомнился непролазной грязью. Как-то поздно вечером мы приехали на электричке из Уфы, мама, я, моя годовалая сестренка и куча тяжеленых сумок. До нашего дома (вернее, не нашего, а дома, где мы снимали комнату) было не так уж далеко, и в обычных условиях мы бы с остановками, передыхами добрались бы довольно быстро. Но нас ждало безграничное море грязи. Никаких дорог, никаких тропинок, вся улица во всю ширину – жирная, вязкая грязь. Сапоги увязали, и каждый шаг делался на преодолении сопротивления. Конечно, мы мгновенно устали, но поставить сумки и поставить на ножки сестру, чтобы передохнуть было невозможно, ни одного сухого местечка. Мама нашла единственный выход. Мы как-то пробились к ближайшему дому, достучались и договорились с хозяевами, что наши сумки побудут у них до утра. И налегке, только с сестренкой на руках, мы благополучно доплелись до нашего дома. Другой раз мама чуть не утонула посреди улицы. Та была сплошь залита грязью и лужами, и мама провалилась в довольно большую яму, которая была вырыта под установку фонарного столба, которая внешне выглядела как очередная лужа. Спасло маму пальто, вернее воздух, сохранившийся под пальто, которое теперь работало, как поплавок. Это дало маме время продержаться до подоспевшей помощи. Благо, это происходило средь бела дня, и люди неподалеку были.

В Чишмах мы задержались недолго и осенью 1957 г. переехали в г. Салават. Эту дату я запомнил точно, потому что она совпала с запуском первого спутника. И я хорошо помню, как мы вечером выходили во двор гостиницы, в которой мы жили некоторое время, чтобы увидеть этот (а может не первый, а второй, запущенный через месяц после первого) спутник, и действительно видели, как маленькая звездочка перемещалась на фоне других неподвижных звезд.

А потом мы переехали в первую в моей жизни собственную квартиру! В двухкомнатную! С туалетом не на улице, а внутри! С ванной! Конечно, в современном понимании, она была не нашей собственностью, а государственной, но доброе государство давало нам право в ней жить на вечные времена.

В Салавате я закончил восьмой класс и мы переехали в г. Октябрьский. Там квартира была еще лучше. Трехкомнатная, с громадной кухней, в центре города, с балконом. Как раз тогда, я начал пытаться рисовать, освоил сначала карандаш и перерисовал кучу одноклассников. Потом мне купили мольберт и я стал ходить на этюды. Рисовал акварелью, масло так и не освоил. И когда мне лень было выходить на природу, я писал городские пейзажи со своего балкона. Еще одно увлечение, пришедшее ко мне в это время, это музыка. Вернее музыка пришла ко мне раньше, когда я поступил в музыкальную школу. Мама была профессиональной пианисткой, и не мыслила, чтобы ее дети не получили музыкальное образование. Так что и я, и моя сестра Лена закончили музыкальную школу, а сестра, так вообще, стала преподавателем музыки. И в Октябрьском я как раз заканчивал музыкальную школу, а в обычной школе все время пытался организовать какой-либо ансамбль. Чаще всего удавалось найти еле бренчащего гитариста и какого-то пионерского барабанщика. Зато один парень вполне прилично играл на саксофоне. Одна девочка вполне прилично пела. Мы даже пару раз выступали на школьных вечерах с популярными в те времена советскими песнями.

Но в Октябрьском я пробыл ровно год. Учиться там дальше мне не позволил мой родной дядя, мамин брат, Михаил Иванович Цехов. Он жил в Уфе и был гениальным учителем математики. И однажды он приехал к нам в Октябрьский. Моя мама, его сестра, естественно, похвасталась моими школьными успехами. Я был круглым отличником и особенно преуспевал в математике. Дядя так ненавязчиво и добродушно меня протестировал и сказал маме, что я ни черта не знаю, но способности у меня еще есть. И, если мы не хотим, чтобы я их окончательно утратил в рутиной общеобразоваловке, надо, чтобы я продолжил обучение в его школе. За два оставшихся года он постарается вправить мне мозги, и, если этот парень и не станет выдающимся математиком, то навыки системного мышления в любом случае пригодятся ему в последующей жизни.

Честно говоря, я был в шоке. К тому времени я настолько привык слышать от окружающих только похвалы в мой адрес, что уничижительное мнение дяди относительно моих достижений было чрезвычайно обидным. По существу, я получил первый серьезный урок в моей жизни, и я ему за это очень благодарен. Сколько судеб не состоялось, сколько несбывшихся надежд, основанных на беспочвенных амбициях, и все из-за того, что в нужный момент рядом не оказалось такого безжалостного, а на самом деле доброго, человека.

Таким образом в десятом классе, я оказался в Уфе. Родители не могли пока оставить свои работы, и меня приютили бабушка и тетя Дора в своей маленькой двухкомнатной хрущевке. Они меня бесконечно любили, впрочем как все всех в нашей родне, и мне было у них легко и комфортно. В новой для меня школе я тоже освоился быстро. Так получилось, что родители часто переезжали, и в моей жизни это была уже четвертая школа. Так, что мне было не привыкать находить общий язык с новой компанией. Вот только с математикой у меня ничего не получалось. Мои одноклассники занимались у Михаила Ивановича (для меня-то он был Миша, именно так - Миша, и на ты, так у нас сложилось с детства) с девятого класса и за год ушли так далеко от общепринятого курса, что я едва, едва мог различить вдали их ссутуленные спины и как ни старался догнать, поначалу ничего не получалось. Я как-то заглянул в учительский журнал и на страничке по математике напротив своей фамилии увидел ровный ряд колов. Сколько было клеточек, столько и колов. Миша двоек не ставил, вместо них он ставил неуставные колы. И только в декабре я получил первую заветную тройку. Как же я радовался. И как же радовалась вместе со мной вся моя родня, а Миша больше всех. Потому что формальных оценок он не ставил, и тройка означала то, что в моем сумеречном мозгу он, наконец-то увидел устойчивый просвет, имеющий явную тенденцию к расширению, что и было с удовлетворением зафиксировано.

После этого я достаточно быстро догнал одноклассников, правда в лидеры так и не выбился, но уверенно находился где-то в первой пятерке. Классы тогда были большими. В нашем 11-Б было около тридцати учеников, из них потом вышло девять или десять медалистов, и все стопроцентно поступили в высшие учебные заведения. Все, это значит, не только медалисты, а весь наш класс. Примерно такая же картина была и в других математических классах, где преподавал мой любимый дядя. Естественно, что наша уфимская 93-я школа была математической. Причем, среди других математических школ города она совершенно заслуженно считалась лидером. И обязана этим она была моему дяде. Высокий, статный, с русыми волнистыми волосами, голубыми, глубоко посаженными умными внимательными глазами, с большим еврейским носом он был обожаем своими учениками. И это при том , что загружал он нас по самое, не могу. И на уроках, и все свободное время мы должны были решать задачи из олимпиадских сборников. Других он не признавал. Ну, еще, куда ни шло, задачи из вступительных экзаменов самых престижных вузов – МГУ и Физтеха. Он далеко выходил за рамки даже усиленной школьной программы, открывая нам удивительно прекрасный мир математики, мир безупречной логики и непостижимой гармонии. Открывал страстно, увлекательно и при этом как то не навязчиво. Он никогда никого не наказывал, но было почему-то невыносимо стыдно прийти к нему с невыполненным домашним заданием.

Закончил школу я в 1966 году, и этот год был особенным. До этого у нас в стране было одиннадцатилетнее образование, а со следующего года было принято решение перейти на десятилетку. В результате в том году выпускников было ровно в два раза больше. Аттестаты зрелости одновременно получали выпускники и десятых и одиннадцатых классов. Я заканчивал одиннадцатый класс и жутко злился, вместе с моими одноклассниками, что мы целый лишний год проходили в «детях», а так мы уже год назад стали бы «взрослыми». Зато радовались десятиклассники. Добрые дяди подарили им целый дополнительный год взрослой, самостоятельной жизни. Идиоты. Сейчас-то я хорошо понимаю, что школа, это самая чудесная и безмятежная пора жизни каждого человека. Но так устроена жизнь. Мотылькам бесполезно объяснять, что груда их собратьев лежат насмерть обожженные такой красивой лампочкой, - они все равно будут лететь на неотвратимо манящий свет.

После окончания школы многие ребята уехали поступать в Москву, а у меня, наконец-то, родители перебрались в Уфу, и им очень не хотелось со мной расставаться, да я и сам, так по ним соскучился, что плюнул на свои первоначально амбициозные планы и пошел поступать в Башкирский Государственный Университет, естественно на физико-математическое отделение. Правда, было еще одно немаловажное для меня в то время обстоятельство. Позже я опишу это чуть подробнее, а сейчас скажу только, что в школе мы образовали, как тогда говорили, бит-группу и, чтобы не расставаться решили все вместе поступать в один вуз, а именно в БГУ.

Несмотря на то, что конкурс в этом году был удвоенный, я был абсолютно уверен в своих силах, Тем более, что мне, как медалисту, надо было сдать только один единственный письменный экзамен по математике. Помню удивленно-сочуственное лицо преподавателя, когда вместо положенных, по-моему, четырех или шести часов, я через сорок минут положил ему на стол исписанные листочки. Не заглянув в них, он стал меня уговаривать не уходить. Времени еще много, - говорил он, - не отчаивайтесь, подумайте еще. На что я ему скромно сказал, что все уже решил и гордо удалился. И стал ждать своих одношкольников. Все они вышли вслед за мной максимум в течении часа, и мы дружно пошли отмечать это событие. В результате мы не сомневались. Цехов нас так натаскал на гораздо более трудных заданиях, что предложенные нам задачки мы расщелкали, как семечки. Конечно я поступил, и оставшееся до учебы время провел на туристическом теплоходе, не отдыхающим, а рабочим.

А теперь небольшое хронологическое отступление. Приехав в новую школу я тут же начал искать соратников для организации музыкального ансамбля. И они нашлись: Игорь Ефимов, Сергей Горячев, Виктор Варнавин, Гарик Цыпоркин. И великолепная певица Валя Белоклокова. Поскольку мы все были без ума от Битлз, то нам конечно же хотелось повторить их состав. Да вот беда, ребята играли в основном, как и я, на пианино или на баяне, а на гитаре играл только Игорь Ефимов. Его недавно обучил старший брат. А нам требовалось три гитары, и я с Сережей Горячевым записался в ученики к Игорю. Мы тогда не очень понимали разницу в различных строях, и потом оказалось, что брат научил Игоря играть на каком-то одному ему известном строе. Это была почти семиструнка, у которой последняя седьмая струна выкидывалась, а четвертая настраивалась на пол тона выше, чем обычно. Игорь и нас также обучил. Сам то он впоследствии перешел на шестиструнку, а я так и застрял на этом непонятном строе и использую его до сих пор. Короче, через некоторое время мы играли уже довольно прилично и пользовались популярностью на школьных вечерах и не только в своей школе. Костяк составляли Игорь Ефимов, Сергей Горячев и я, все на гитарах, а постоянного барабанщика мы найти никак не могли, и нам на выступлениях кто-то подыгрывал. Назвали мы свою группу «Эльфы». Не помню уже откуда взялось название, но на барабане оно выглядело эффектно.

Вот этой троицей мы и поступили в университет, и тут же стали университетской командой. Дело в том, что в то время в Уфе, как ни странно, но мы были первой и единственной бит-группой, и в университете ничего подобного не было. Еще нам очень помогло знакомство со студентом второкурсником Валентином Федотовым. Он был членом комитета комсомола, очень деятельным, добродушным и очень приятным в общении человеком. Сейчас он живет в Мюнхене, и мы до сих поддерживаем добрые, дружеские отношения. А тогда он взял над нами шефство и вполне сносно иногда вместе с нами барабанил на студенческих вечеринках.

Так вот, Валентин договорился, что до начала занятий в университете нас нанимают на туристический теплоход для музыкального увеселения пассажиров, но числится мы будем матросами. Теплоход ходил из Уфы до Павловского водохранилища, и я каждый раз проезжал мимо моей спасительной деревни Красный Ключ. Но остановки там не было, и мне ни разу не удалось там побывать. Перегружены мы явно не были, потому что оказалось, что наше групповое исполнение не больно то нужно подвыпившим туристам. Наш теплоход, до сих пор помню его номер ВТУ 323, сутки шел до места назначения, сутки перемещался по водохранилищу с частыми остановками, сутки шел обратно. Возвращались мы к Уфимской пристани поздно вечером, а утром загружалась следующая партия пассажиров. И все они несли с собой сетки битком набитые бутылками водки. Картина была каждый раз одна и та же. Не успевал народ обустроится в своих каютах, как тут же начиналось беспробудное пьянство. Мы начинали свой приветственный концерт, специально заменив гитару Сережи Горячева на баян. Очень скоро среди отдыхающих находился баянист, иногда и несколько, и народ переходил на самообслуживание. Так что основными своими обязанностями мы занимались не так уж часто. Но у нас была другая работа. Дело в том, что основным занятием команды было приготовление алкогольного пойла из шерлака, такой черной краски, в состав которой, видимо, входил спирт. На корме постоянно стояло ведро с шерлаком, туда насыпалась соль, может еще что-то, я в технологию точно не вникал, и матросы, сменяя друг друга, непрерывно размешивали содержимое ведра деревянной палкой, на которую налипало что-то вроде смолы. Процесс заканчивался, когда в ведре оставалась только желтоватая вонючая жидкость. Это и пили. Команда была вечно пьяной, капитан тоже частенько злоупотреблял. При этом он пытался перебить спиртной выхлоп немереным количеством одеколона. Если капитан появлялся в удушающем облаке Шипра, значит все, он пьян в стельку. В силу этих обстоятельств у штурвала стоять, как правило, было некому. Не знаю, как они обходились до того, но с нашим появлением вся эта пьянь воспряла духом, быстренько обучили нас нехитрым речным правилам, и основным нашим занятием стало стояние у штурвала. Вначале мы даже рады были, интересно же, потом это стало рутиной. Но скучать не приходилось. Уфимка была не широкой, извилистой речкой с многочисленными отмелями, так что надо было все время быть начеку, чтобы не потерять очень узкий фарватер. Самым неприятным была встреча с длиннющими плотами на поворотах. Я однажды не рассчитал, и корма задела последний плот в связке. Тот немедленно оказался на берегу, и такого мата в свой адрес со стороны плотогонов я в своей жизни больше не слышал.

С учебой в университете у меня не заладилось. Отличная математическая подготовка сыграла со мной злую шутку. Вначале мне было просто неинтересно. Все, что читали нам лекторы я проходил в школе и поэтому я взял манеру прогуливать. Только старался не пропускать лекции по математическому анализу, которые замечательно читал Соломещ Израиль Айзекович. Высокий, сутуловатый, с весьма заметной лысиной и вечно всклоченными остатками волос он не читал лекции, а жил и творил на наших глазах. Его совершенно не интересовало, успеваем ли мы за ним записывать, и записываем ли мы вообще, я вообще не был уверен, знает ли он о нашем присутствии. Он просто на наших глазах на громадной черной доске открывал для себя заново, а для нас впервые свой чудесный мир, которому он с детской непосредственностью не переставал удивляться. И делал это с подкупающей искренностью. Помню, как-то раз, он минут сорок вдохновенно выводил какую-то формулу, исписал всю доску, потом в какой-то момент остановился, как-то по-птичьи наклонил голову, вгляделся в написанное, повернулся к нам и растеряно, но в то же время энергично сказал, - что это я говорю, я херню какую-то говорю. И довольно грубое слово, произнесенное с характерным мягко грассирующим «р», совершенно не резало слух, и в этой ситуации было совершенно естественным и незаменимым. Размашистыми движениями он стер с доски все написанное, а мы перечеркнули свои конспекты, и лекция началась заново.

Вся моя жизнь в тот период была плотно забита репетициями, выступлениями, вечеринками, легкими, ни к чему не обязывающими увлечениями. Учебой заниматься приходилось по остаточному принципу. Зато с музыкой было все хорошо. Наш ансамбль под названием «Эльфы» пользовался большой популярностью и пиком нашего успеха была запись на башкирском телевидении. Правда с нашим репертуаром нам там делать было нечего, и договорились, что мы просто сыграем инструментальную пьесу на основе широко известного «Танца джигитов» в современной аранжировке. Это было в 1968 г. Успех был оглушительный, десятки лет спустя уфимские тусовщики вспоминали об этом выступлении. И несколько лет назад сын моего друга Мити Эйгенсона, тоже, кстати, Митя сделал мне сумасшедший подарок. Он тогда работал на башкирском телевидении, и не знаю каким образом наткнулся на уцелевшую запись. Я был уверен, что ее давным давно уничтожили. Можете представить с каким трепетом я смотрел этот клип сорокалетней давности. Я получил возможность посмотреть на себя и моих друзей не на фотографии, а вживую, в движении. Эта была сказка. Если хотите можете посмотреть этот клип здесь.

И, если в школе у меня был строгий контролер в лице любимого учителя, и, поэтому, музыка – музыкой, но учеба – это святое, то вырвавшись на волю, я не смог провести сбалансированную грань между любимым хобби и суровой необходимостью. В общем, к концу семестра я обнаружил, что уже перестал на лекциях что-либо понимать. Мне бы в этот момент взяться за ум, поднапрячься, но какое там. Новый год на носу, концерты, танцы, везде надо играть, мы везде нарасхват, и я махнул рукой, - отыграемся, потом догоню.   Первый семестр сдал кое-как с многочисленными хвостами. И во втором ничего не изменилось, и к концу учебного года я понял, что весеннюю сессию мне не сдать.

А вылетать не хотелось. У нас в «Эльфах» так все здорово получалось, а если меня отчислят, тут же загребут в армию, и прощай любимый ансамбль. Единственным выходом было уйти в академ, то есть в академический отпуск. Но давали его только по состоянию здоровья, значит, надо было найти у себя какую-нибудь достойную болезнь или ее симулировать. За советом я пошел к нашему университетскому врачу, вернее врачихе. Она была веселой, разбитной девахой, сама только-только кончила институт и поэтому нашего брата великолепно понимала. По ее совету я пошел жаловаться участковому врачу на сердце и постоянные недомогания. На второй или третий раз врач сказала, что ничего не находит и в ответ на мое нытье, - «а у меня болит»,- дала мне направление на кардиограмму.

Ясно было, что с нужным мне результатом это испытание мне не пройти, и я опять пошел советоваться с университетской врачихой. Та немного повеселилась и не придумала ничего лучше, чем выписать мне кофеин, и посоветовала принять его перед процедурой. Я радостно побежал в аптеку и там столкнулся с первой трудностью. В рецепте не было написано таблетки это или ампулы. Я на всякий случай взял и то, и другое. Затем встал вопрос, а за какое время до обследования все это принимать и в какой дозе. Ничего этого моя веселая докторша не сказала, а спросить я не догадался. В результате недолгих раздумий было решено выпить две таблетки и две ампулы и сделать это минут за пятнадцать до процедуры. Как решил, так и сделал.

Улегся я на кушетку, сестричка обвешала меня датчиками, аппарат зажужжал, и хотя я, как ни прислушивался, не ощущал в себе каких либо беспокоящих изменений, я надеялся, что аппарат-то не может их не заметить. Кстати, я и потом так и не ощутил никаких последствий принятого кофеина. Каково же было мое разочарование, когда врач сказала, что кардиограмма у меня прекрасная, и она не видит никаких оснований для выдачи мне заветной справки. Армия замаячила передо мной в полный рост. Я опять стал ее убеждать, что кардиограмма кардиограммой, но ведь болит! В конце концов, кончилось тем, что она отправила меня на ВКК. До сих пор не понимаю, как это расшифровывается, вроде бы, врачебная комиссия, а что означает еще одно «К» не знаю. Может быть, квалификационная?

Опять я поплелся к своей советчице. Она опять посмеялась, ненадолго задумалась и сказала, что раз мне не помог обычный, то на сей раз она мне выпишет чистый кофеин и выдала мне рецепт на белом бланке с широкой красной полосой по диагонали. Что она прицепилась к этому кофеину? Чистый кофеин оказался белым скрипучим порошком, и было его довольно много. Помятуя свой прошлый неудачный опыт, на сей раз, я решил не мелочиться, принял пол столовой ложки этого порошка и стал дожидаться своей очереди на прием ВКК. Через некоторое время я почувствовал что-то неладное. Сначала какое-то беспокойство, потом стали подергиваться руки, потом ноги, тело стало жить своей беспокойной жизнью совершенно независимо от моего тоже не очень то управляемого разума, я искусал себе руки, пытаясь их утихомирить и понял, что это конец. ВКК меня безусловно разоблачит, а я после этого убью веселую университетскую врачиху, зациклившуюся на этом проклятом кофеине.

Совершенно не помню, как я проходил обследование, но прошло оно для меня весьма благополучно. Я получил диагноз – порок митрального клапана и вожделенную справку для получения академического отпуска. Било меня после этого еще часа четыре, если не больше. Домой я показаться в таком трясущемся виде не мог, поэтому кое-как добрался до университетской радиорубки, в которой находилась наша музыкальная штаб-квартира. Ребята положили меня на стол, ничего другого для горизонтального размещения там не было, и накидали на меня все теплые вещи, какие только могли найти. Но меня все равно бил озноб и такой крупный, что я буквально подскакивал на своем жестком ложе.

Вот такой ценой мне достался академический отпуск. Я был очень доволен, только перед родителями было неудобно. Я не мог им признаться, что их талантливый и благоразумный мальчик банально завалил всю учебу и свой академ объяснял исключительно пошатнувшимся здоровьем. Не знаю, что для них было бы тяжелее, мама чуть с ума не сошла от моего диагноза. Шутка ли порок, пусть не всего сердца, но все равно порок. Мне до сих пор стыдно, что мама долгие годы переживала за мое сердце, а я здоровый бугай не находил в себе силы честно признаться в старой мистификации и ее успокоить.

Следующий учебный год практически не отличался от предыдущего. Я так и не смог найти в себе силы, чтобы разумно распределить свое время между учебой и ансамблем. Вон Генка Розенберг , мой сокурсник – бессменный капитан КВН не только университетской, но и республиканской команд, ухитрялся же при этом быть отличником. Сейчас доктор математических наук, директор научно-исследовательского института, член-корреспондент российской академии наук, вот-вот точно академиком станет. А в меня тогда, как черт какой-то вселился. Короче, к концу второго года обучения ситуация назревала безвыходная.

Не знаю, как бы я решал эту проблему, оставаясь в университете, но тут возникли несколько обстоятельств, подтолкнувшим меня к кардинальному ее решению. Во-первых, я познакомился со своей будущей женой Олей. Причем через несколько часов после знакомства, мы решили пожениться, тут же договорились, что своего сына назовем Илья и на следующий день пошли подавать заявление. Уже в ЗАГСе немного поостыли. Неудобно было перед родителями. Мои, вообще, в это время где-то отдыхали. Своим родителям Оля меня тоже не представила. Подумав, мы решили, что наши предки такого пренебрежительного отношения точно не заслуживают и решили дождаться, когда приедут мои родители.

Когда мы доложили родителям о своих планах, то ни с чьей стороны мы понимания не нашли. Да оно и понятно,- студенты всего лишь второго курса, голь перекатная, знакомы без году неделя. Мы решили не перечить и начали планомерную осаду. Через полгода родители капитулировали, выдвинув единственное условие – пока учимся никаких детей. Мы радостно и клятвенно их заверили, сыграли свадьбу и ровно через девять месяцев у нас появился первенец, названный, как и планировалось, Илья.

Но еще до свадьбы остро встал вопрос нашего общения. Чтобы понять его остроту, надо знать, что Уфа очень протяженный город, с одного конца до другого порядка 80-ти километров. И нефтяной институт, где училась моя невеста, находился примерно на таком расстоянии от моего университета. И жили мы на разных концах города. А общаться хотелось постоянно. Вот и задумались мы над тем, как бы сделать, чтобы учиться в одном институте. А тут как раз и подоспело приглашению нашему ансамблю в полном составе перейти учиться в авиационный институт (УАИ). Тогда самодеятельности уделялось очень большое внимание. У авиационников все было, и певцы и танцоры, СТЭМ (студенческий театр эстрадных миниатюр) был очень хороший, а вокально-инструментального ансамбля не было. Для меня переход в УАИ представлялся очень удачным решением всех моих проблем, так как в случае нашего согласия они готовы были принять переводом и мою невесту. Я включил все свое красноречие и уговорил моих товарищей на этот переход. Да они и не очень-то сопротивлялись. Мы все процентов на девяносто жили нашей музыкой, и, по большому счету, нам абсолютно все равно было, где базироваться. А в авиационном и условия предлагали получше. Короче, переход состоялся. Только Игорь Ефимов наш соло-гитарист остался в университете. Не помню, какие были на то причины, но нам это совершенно не мешало. Играли мы в том же составе, но теперь за авиационный институт.

Я же блаженствовал. Взяли меня без понижения на тот же второй курс, и учились мы теперь с невестой в одной группе. При переходе возникли некоторые проблемы в выборе специальности, но они быстро решились, когда мы узнали, что выпускники прошлого года по специальности «Сварочное производство» поехали на стажировку в Италию. Угадайте теперь, на какую специальность мы подали заявление, правильно – на сварку.

Вскоре на новом месте у меня начались старые проблемы. Все-таки это был ВУЗ, и там нужно было сдавать экзамены. А я теперь играл не только в своем любимом ансамбле, но и с энтузиазмом влился в студенческий театр миниатюр. Руководил театром Миша Рабинович, он тогда тоже учился в авиационном институте, только, по-моему, на вечернем факультете. Он ставил великолепные спектакли, и работать с ним было одно удовольствие. Миша – режиссер от бога, он впоследствии закончил Щукинское училище и стал главным режиссером Башкирского драматического театра. Время от времени я для Мишиных спектаклей писал песни и сам же их исполнял.

Вот здесь, пожалуй, понадобится еще одно хронологическое отступление. Пописывать стихи и музыку я начал где-то с класса четвертого. Писал сочинения в стихах, пионерские песни, затем пошла любовная тематика, в общем ничего интересного, обычное подростково-юношеское графоманство. В старших классах школы и на первых курсах университета мои музыкальные интересы были довольно узкими. На первом месте недосягаемо для других стояли Битлы. В Башкирскую провинцию нормальные записи не доходили, и все, что мы с друзьями слушали, пробивалось к нам сквозь шорох и подвывания советских глушилок. Качество было отвратительное, но как же это было прекрасно, это был совершенно другой, ни на что не похожий музыкальный мир. Слушали еще «Энималз», «Бич Бойз» и Элвиса Пресли. Странно, но в моем окружении совершенно не признавали «Роуллинг Стоунз». Наверное, потому что чувствовали, что они соперничают с Битлами, и наша фанатская преданность не могла им простить эту претензию на первенство.

Тогда же в наших компаниях звучали песни Анчарова и Галича. Правда, я гораздо позднее узнал об авторах песен, которые мы с удовольствием горланили на вечеринках. Особенно мне нравилась песня, которая начиналась словами:

Слава Богу, погода мглистая,

А на дворе шаром покати.

Покупаю Гирлян за триста я,

А за семьсот пятьдесят Коти.

Мы понятия не имели, что такое гирлян и коти, это уже позднее я узнал, что это марки французских духов, но это было совершенно не важно, песня была очень хорошая и надолго вошла в мой репертуар. Слушали мы и Окуджаву. Не знаю почему, но его песни и тогда, и сейчас рождали во мне чувства любви и умиротворения. Их хорошо слушать сидя на полу в окружении добрых друзей, и свет обязательно должен быть приглушен.

Но однажды я услышал Высоцкого. Не помню когда и где это случилось, услышал и все. Я был потрясен, и это потрясение не проходит по сей день. Каждая его песня это неразделимый сплав, сгусток энергии стихов, музыки и неповторимого голоса. Когда он умер, я купил сборник его стихов, но читать не смог. Так же не могу слушать его песни в другом исполнении. Сейчас стало модно ко дню его рождения закатывать концерты с исполнением его песен. Господи, как же жалко выглядят потуги известных, популярных исполнителей интерпретировать песни Высоцкого в собственном индивидуальном прочтении. Только два исполнения не вызвали у меня резкого отторжения. Это Михаил Евдокимов, наверное потому, что он с присущим ему талантом просто имитировал манеру и голос Высоцкого. И Григорий Лепс, выпустивший альбом с песнями Высоцкого. Он каким-то удивительным образом сумел за счет своего фантастического голоса передать сумасшедшую энергетику его песен.

И тогда, много, много лет назад я сразу почувствовал эту протестную непохожесть на ту преснятину, которой были заполнены советские радио и телевидение. Думаю, если бы не Высоцкий, я бы никогда не стал писать по настоящему. Так бы и блеял что-нибудь о неразделенной любви, иногда о разделенной и воспевал бы фальшиво и неискренне родные поля и березки.

Он меня разбудил. Первые опыты были, естественно, не очень удачные, но не настолько, чтобы их стыдиться. Я и сейчас иногда с удовольствием вспоминаю эти первые песни, помню, когда и где они были написаны. Созрел я довольно быстро и в узких кругах приобрел широкую популярность. Не знаю каким образом, но мои песни, исполнявшиеся как правило в кругу друзей, стали известны в Ленинграде, и в 1968 году я получил приглашение поучаствовать в концерте клуба самодеятельной песни. Когда мне сказали, что в концерте участвует Клячкин, я тут же собрался и поехал. Мне очень нравились его песни, но в тот раз они же мне здорово помешали. Потом уже после концерта, когда часть его участников собралась у кого-то на квартире, один из ребят в порыве откровенности поведал, что у членов клуба была большая проблема – никто не хотел выступать сразу после Клячкина. В его тогдашнем ослепительном свете любая звездочка стала бы малозаметной. Конечно, идеальным было бы оставить его под конец, на закуску, но Клячкин куда-то торопился и просил поставить его в первой половине концерта. И тут я очень удачно подвернулся. Я был единственный иногородний, молодой, неизвестный и, естественно, право голоса не имел. Более того, по неопытности я даже загордился. Надо же, как меня уважают, с самим Клячкиным рядом поставили. В общем, спел я после Клячкина свои две песни, получил положенную долю аплодисментов, которые, конечно, ни в какое сравнение не шли с овациями предыдущему исполнителю и побежал в зал слушать остальных. Последним выступал Юра Кукин. Он пел много, но я из его тогдашнего репертуара запомнил только «Про Париж» и, естественно, «А я еду, а я еду за туманом». Тогда я его только послушал, а познакомились мы только лет эдак через 35 . Вернее это произошло в 2001 году, когда он приехал с выступлением в Калининград, где я уже к тому времени обосновался. Потом я приезжал к нему в Питер, он приезжал на свадьбу моего сына, конечно же, пел на ней свои коронки «За туманом» и «Гостиница» и не знаю, как он, а я здорово сожалел, что мы не познакомились раньше.

Вообще, меня судьба не баловала знакомствами со знаменитостями. Кроме Кукина я одно время довольно близко сошелся только с Вадимом Егоровым. И очень благодарен судьбе за это, потому что кроме Высоцкого моим вторым кумиром был именно Вадик. Слушая Высоцкого, я буквально напитывался его неуемной энергетикой, а песни Егорова были для меня почти полной противоположностью. Бесконечно лиричные, зачастую даже нежные, но без слезливого сюсюканья, умные стихи в сочетании с красивой музыкой и непередаваемой манерой исполнения никогда не оставляли меня равнодушным. До сих пор у меня в машине в бардачке обязательно лежат песни Вадима, и время от времени я их с наслаждением переслушиваю. Подробнее про мою песенную кухню можно прочитать здесь, (Это сладкое слово – песня) а сейчас возвращаемся к основному тексту.

В 1969 г. в нашей музыкальной жизни произошло важное событие. В городе появился еще одна бит-группа под названием «Кузнецы Грома». Там были очень хорошие музыканты, и группа быстро набирала популярность. У нее был очень деятельный руководитель Эдик Эпштейн, и ему даже удалось организовать концерт в дворце спорта. Я не помню сейчас причин, по которым наши ансамбли решили объединиться. Думаю, что неугомонному Эпштейну было тесно в рамках самодеятельного коллектива, и он мечтал прикрепиться к Башкирской филармонии. Но не все ребята из его коллектива были к этому готовы. А у нас в «Эльфах» в это время Сергей Горячев бросил институт и ушел в армию. Из старой гвардии только мы с Игорем Ефимовым остались. В общем, после недолгих переговоров произошло объединение двух групп в одну под названием «Романтики». Жуткое название, но именно оно было необходимо для филармонии. Вначале состав был такой: Два соло гитариста Игорь Гатауллин и Игорь Ефимов (он, правда, вскоре ушел и организовал свою группу), пианист (органист) Сергей Шайкин, барабанщик, именно так требовал себя представлять Саша Альтерман и на бас-гитаре ваш покорный слуга. Кроме того в команду входили певица Валя Белоклокова, ведущая программу Елена Федотова, и руководил этим коллективом Эдик Эпштейн. Мы разъезжали по Башкирским городам, давали левые концерты, неплохо зарабатывали (правда все деньги уходили на инструменты и голосовое оборудование, микрофоны, ревербираторы и пр.) и на учебу по прежнему времени не было.

В общем, в конце второго курса повторилась старая университетская история. Только с той разницей, что мне не пришлось на этот раз разыгрывать больничные спектакли, меня просто и бесхитростно оставили на второй год. Кстати , я горжусь тем, что приказ о моем повторном обучении был первым в истории института и, подозреваю, что последним. По крайней мере, пока я учился и затем долгие годы был с ним связан, такого случая больше не было.

Следующий год мы с женой учились на разных курсах, она на третьем, а я опять на втором. Правда, в этом же году она родила сына, и ей пришлось уйти в декретный отпуск. Так что, когда я с горем пополам с помощью студенческого профкома и комскомитета, которые хлопотали за меня перед преподавателями, наконец-то перевалил на третий курс, мы вновь воссоединились в одной группе. Тогда мне был уже 21 год, у меня рос сын, и пора было задуматься, чем же я собираюсь кормить семью, музыкой или приобретенной специальностью. Об этом же задумывались и мои друзья – музыканты.

В конце концов, часть из них – Игорь Гатауллин, Сережа Шайкин и Саша Альтерман выбрали профессиональную сцену и уехали в Одесскую филармонию, а я и наш руководитель Эдик Эпштейн остались в авиационном институте. С этого момента я взялся за учебу. Когда я заканчивал институт моя зачетка представляла собой любопытное зрелище, - до первого семестра третьего курса в ней по всем предметам стояла одна отметка – тройка, а со следующего семестра в ней были только одни пятерки.

Дальнейшая моя жизнь вплоть до середины 90-х годов была связана с наукой. Более или менее подробно этот период моей жизни я описал здесь (Путь в науку), а сейчас буквально пробегусь по основным этапам, как по трудовой книжке.

С 1970 г. я перешел в только что созданную группу, которая готовила инженеров-исследователей в области металлофизики. Набор был всего 9 человек, и как я туда попал, до сих пор не понимаю.

В 1973 г. я закончил институт и тут же поступил в аспирантуру. Через 3 года, как и положено, защитил диссертацию на звание кандидата технических наук и на короткое время был зачислен в штат кафедры металловедения на должность ассистента.

Через полтора года был назначен начальником отраслевой лаборатории сверхпластичности Министерства авиационной промышленности (МАП) при УАИ.

В 1980 г. отраслевая лаборатория была преобразована в Специальное конструкторско-технологическое бюро (СКТБ), под названием «Тантал». Директором СКТБ стал мой научный руководитель Кайбышев Оскар Акрамович, а я занял должность главного инженера.

В 1988 г. я был выбран коллективом директором СКТБ «Тантал». Кайбышев к тому времени уже возглавлял созданный им институт сверхпластичности АН СССР.

С началом 90-х годов начался стремительный развал промышленности, и нашего СКТБ он коснулся прежде всего. Когда в МАПе стали урезать бюджетные расходы, то в первую очередь это коснулось науки, и мы одни из первых оказались без бюджетного финансирования. 6 лет я удерживал на плаву этот тонущий корабль, но устал, провел объединение с другим СКТБ и ушел в свободное плавание.

 

Ковровый бизнес.

 

В нашей семье первым предпринимателем был старший сын Илья. Он закончил Уфимский авиационный институт как раз на сломе эпох в 1991 г. Он два курса проучился по специальности «Промышленная электроника», а потом ушел на «Экономику НИОКР». НИОКР, для тех, кто не знает, это научно-исследовательские опытные конструкторские работы». Думаю, что в свете его последующих занятий и интересов этот переход вполне себя оправдал.

Это время для молодых деятельных людей был Клондайком. И Илья с энтузиазмом кинулся на его разработку. Я не очень-то обращал внимания на его первые шаги, и поэтому начальный этап его деятельности не удержался в моей памяти. Знаю только, что ни одного дня он не работал ни на государство, ни на чужого дядю. Существует устойчивое мнение, что в те времена для успешного предпринимательства необходим был начальный капитал, а он в условиях Советского Союза мог быть накоплен только криминальным путем. Другой разновидностью капитала была способность или случайность оказаться в нужном месте в нужное время. В это время сказочно богатели люди оказавшиеся причастными к трубе, нефтяной или газовой. Или директора заводов и других государственных предприятий. Я помню, как немного позже в году где-то 1995-ом, мне рассказывал директор Люберецкой ковровой фабрики о приватизации своего предприятия. В то время государство было уже не в силах содержать большинство заводов, и чтобы масса работников не оказалась на улице, было заинтересовано в их скорейшей приватизации. Люберецкая фабрика была большая, и директор выдвинул правительству свои условия – более 50% акций будут принадлежать ему лично, остальное коллективу. Тогдашний премьер Силаев Иван Степанович поставил этот вопрос на обсуждение министров, собрав их на специальное совещание. Все высказались против удовлетворения амбиций директора. Силаев обратился к нему – Что скажешь? Директор помолчал и выдал – Что я могу сказать Иван Степанович, … твою мать, я могу сказать. В конце концов получив выговор за неподобающую нецензурщину, директор получил и необходимое ему решение. И к моменту нашего разговора он был, практически, единоличным владельцем фабрики, постепенно выкупив у работников почти все остальные акции.

У моего сына не было ни денежного капитала, ни какого-либо административно-хозяйственного ресурса. Но была, напористость и неуемное желание обустроиться в этом новом мире и получить от него свою долю жизненного комфорта. Когда Илья кончил институт ему было 21 год, но него уже была семья и трехлетняя дочь. Он познакомился со своей будущей женой Юлей, когда ему было всего 17 лет и пришел к нам, родителям, за благословлением. Мы честно сказали, что ничего не имеем против его выбора, но не уверены в долговечности его чувств. Опыта маловато. Поэтому просили его хотя бы дождаться исполнения 18-ти лет, и если он и тогда обратится с этой же просьбой, то мы возражать не будем. Я еще добавил, чтобы он крепко подумал. В нашем роду Родионовых никто и никогда не бросал своих жен. И, если он станет первым, то у меня не будет сына, но появиться дочка. Илья, как показала дальнейшая жизнь, серьезно отнесся к моим словам, но и после 18-ти не изменил своего решения. Мы больше не сопротивлялись, сыграли свадьбу, вскоре родилась дочь Викуля, и мы с моей женой в 40 и 39 лет соответственно стали дедом и бабкой. Теперь-то мы уже находимся в звании прадедов. Вика благополучно в 2013 г. вышла замуж, родила дочку Аннечку, и мы с женой перешли в следующий родственно-возрастной разряд. Кстати, моя мама, сейчас ей 93 года, тогда же стала пра-пра-бабушкой.

Первый раз я серьезно обратил внимания на занятия сына, когда он поведал мне, что договорился с директором универмага о том, что берет у него в аренду весь третий этаж. У меня челюсть отвисла. Речь шла о старом престижном универмаге в центре старой Уфы на ул. Карла Маркса. До сих пор плохо понимаю, как старый торговый зубр поддался на уговоры какого-то юнца. Но тогда, кроме этого вопроса, меня больше волновал вопрос, где он собирается брать товар для заполнения прилавков целого этажа. На что мой сын бодро и честно сказал, что толком не знает, но начнет объезжать всевозможные производства и брать все, что дадут на реализацию. И начал с энтузиазмом осуществлять свой план. Что-то ему действительно удавалось найти, что именно в памяти не осталось, но дело развивалось медленнее, чем хотелось бы.

И тут состоялся мой выход на сцену. У меня были приятельские отношения с выпускником нашей школы Шредером Ярославом. Он к тому времени возглавлял организацию, которая занималось, в основном, подводной сваркой нефтяных и газовых трубопроводов. В отличие от моего «Тантала», который с его титаном оказался никому не нужен, его работа даже в те непростые времена была востребована. К тому же он создал несколько совместных предприятий с зарубежными партнерами. Не помню, чем они занимались, но точно не сваркой трубопроводов. И кто-то из партнеров расплатился с Ярославом товарами фирмы Отто, которая и в России была известна, как торгующая по каталогом. И на территории Шредеровской фирмы стояли несколько фур со всевозможной одеждой, взятой с оттовских стоков, и Ярослав, как то в беседе пожаловался мне, что не знает, что с ними делать. Я аж подпрыгнул. Это надо же так совпасть, у Ильи целый этаж универмага пропадает, а здесь, считай, безхозного товара не меряно. В общем, свел я Илью с Ярославом, и на долгое время одежда фирмы Отто стала основным товаром фирмы Ильи. Кстати, называлась она «Ольга» в честь его мамы. И Оля, действительно, в тот оттовский период являлась лицом фирмы. У нее в универмаге был свой кабинет, в котором она принимала богемную публику, в основном, состоятельных женщин, пришедших поинтересоваться необычным товаром. Не забываем, это был 1992 год, время тотального дефицита всего. Прежняя система развалена, рынок только-только зарождается, и стоковый оттовский товар был тогда необычайно качественным и модным. И в Олином кабинете под кофе, вино, конфеты велись неспешные светские беседы, и, заодно, завязывались нужные связи и знакомства. В частности, с очень нужными тогда банками. Кредиты тогда выдавались под 200% годовых из-за бешенной инфляции. У нас еще не было нормальных залогов (я говорю у нас, так как с этого времени уже отождествляю себя с семейным бизнесом, участвуя, в основном, как раз в банковских переговорах), и неформальные связи с банковским руководством были чрезвычайно важны. И во многом благодаря обаянию моей жены нам удавалось брать кредиты и, главное, их возвращать. Кредиты употреблялись на закуп самой разной продукции от электроники и холодильников до сигарет. Как правило, это были удачные сделки, продукция улетала. Мой друг, бывший руководитель нашего музыкального ансамбля Эдик Эпштейн перешел на работу к Илье, став его заместителем. И они с Ильей гордо заявляли, что у них золотые жопы, которые точно чувствуют складывающуюся конъюнктуру. Но бывали и проколы. Как-то закупили большую партию сигарет «Астор», а она не пошла. Помню, как Эдик тогда обязал весь курящий персонал фирмы курить только «Астор».

К тому времени, когда оттовский товар начал кончаться, стала вырисовываться окончательная специализация фирмы. Илья постоянно ездил на всевозможные ярмарки и выставки, закупая там разные товары и пытаясь нащупать область, на которой можно было бы сосредоточиться. И однажды он попал на выставку бельгийских ковров и ковровых покрытий. Его внимание привлекла самая простая позиция – однотонное покрытие для офиса. Он спросил про цену у дамы, представителя бельгийской фирмы. Дама была уже в возрасте, аристократической внешности и, скорее всего, была потомком старой русской иммиграции, русский знала, но очень плохо. Дама посмотрела на предмет интереса Ильи, сказала что это говно и начала расхваливать остальной ассортимент. Илья ушел озадаченный такой откровенной оценкой и главное использованным термином, но возвращался еще пару раз, но получал тот же самый ответ. Но потом он догадался, что для нее это слово не является грубым, а просто означает некую градацию качества. Тогда он подошел и спросил6 сколько стоит это говно. И тут же получил ответ. Что-то в районе 2 доллара за квадратный метр. Илья тут же закупил фуру (бельгийцы в контрактах использовали слово «камьон», оно нам всем очень нравилось и надолго в нашем лексиконе вытеснило банальную фуру), которая мгновенно была распродана по цене 8 долларов за квадратный метр. Прибыль составила 300% в твердой валюте. Это было золотое время для импорта. Не знаю, это было следствием царившего везде бардака или сознательной позиции государства, стремящегося быстрее заполнить полупустые полки магазинов необходимыми населению товарами. Но таможня на границе не взимала ничего, ни пошлин, ни НДС, по акцизам не помню. Мы с Ильей тогда подсуетились и купили каждому по Вольво прямо по контракту с заводом. И заплатили только заводскую цену и за доставку в Москву. Фантастика! После первой закупки офисного покрытия последовала вторая и последующие, постепенно ассортимент расширялся, закупались ковровые покрытия уже не однотонные, а с различным дизайном, а также разнообразные ковры. И постепенно ковровые покрытия вытеснили всю остальную номенклатуру и стали основным направлением на долгие годы, и сейчас составляют определенную часть уже диверсифицированного семейного бизнеса.

Параллельно с универмагом специально для торговли коврами был арендован целый этаж в девятиэтажке на углу улиц Гоголя и Чернышевского, где был устроен большой, как тогда говорили, шоу-рум, а по простому выставочный зал для приезжающих со всех прилегающих областей и частных покупателей. Когда кончился оттовский товар, аренду с универмагом продлять не стали. Не знаю, как Илья, а я вспоминаю его универмагский этап бизнеса с теплотой и даже где-то с умилением.

Дела шли не плохо и мы в январе 1994 года позволили себе всей большой семьей (Илья с женой Юлей, я с женой Олей и младшим сыном Алешей) слетать в Лос-Анджелес дней на 20. Наши впечатления формировались обычным набором туристических впечатлений, аллеей звезд, голливудскими достопримечательностями, Юниверсал Студиос и, конечно же, Беверли Хилс. Но самое сильное впечатление произвело на нас совершенно незапланированное развлечение в виде землетрясения, произошедшее в 4-31 утра 17 января 1994 г. в пригороде Лос-Анджелеса. Некоторые СМИ ставят его по разрушительности на 4 место в списке самых разрушительных землетрясений последних десятилетий. Нас оно застало в гостинице, название не помню, но каждый вечер мы любовались знаменитой надписью HOLLYWOOD на южном склоне холма Маунт Ли. Я очухался на полу, меня просто выкинуло из кровати. Первая мысль была, здорово же я вчера набрался. Но жена тут же сообразила в чем дело. Свет не горел, из коридора слышался гул голосов постояльце и громкие призывы персонала спускаться вниз по лестнице, так как лифт отключили. И, самое главное, вид из окна был абсолютно черным, ни одного огонька, и даже знаменитая надпись не горела. Женщины в принципе были не против покинуть гостиницу, но наши с Ильей организмы бурно протестовали после немереных вечерних возлияний. Вставать с уютной постели категорически не хотелось. В общем, вышли мы только утром. Вся достаточно большая лужайка перед гостиницей была заполнена спящими людьми, закутанными в одеяла. Было много разбитых витрин, и на каждом углу во избежание мародерства стояли бойцы нацгвардии. Но серьезных разрушений, практически, не было. В течение последующих суток было еще несколько толчков, а нам как раз надо было улетать домой, и мы переживали, не помешают ли эти толчки взлету нашего самолета.

Мы улетали в январе, а буквально через месяц в феврале младший сын Алексей должен был вернуться в Америку, а именно в Сиэтл, для учебы в частной школе. Еще к концу прошлого года все вопросы по этому поводу были решены, деньги переведены, но оставался невнятный страх перед неизвестностью. И мы решили вдвоем с Алексеем слетать из Лос-Анжелеса в Сиэтл, посмотреть все на месте, благо это было все на одном побережье. Билеты и гостиницу заказывали через агентство, и на вопрос, нужен ли нам лимузин, ответили утвердительно. Мы тогда слово лимузин восприняли просто, как синоним машины. И как же мы с Алексеем обалдели, когда оказалось, что в аэропорту Сиэтла нам подогнали настоящий длиннющий лимузин с сиденьями вдоль бортов, с баром, музыкальным центром и чем-то там еще, уже не помню. Я почему-то чувствовал себя как-то неловко, вроде как не в свои сани влез, а Алешка тут же засунул свою кассету в музыкальный центр и развалился на диване, как у себя дома. Мы тут же поехали в школу, это была очень хорошая частная школа имени Кеннеди, и я представляю удивление, с которым было встречено появление нового ученика из России, подкатившего с такой помпой. Когда мы зашли в школу, сразу стало ясно, что Алексей в строгом костюме и водолазке одет явно неподобающе. Там, на наш взгляд, все выглядели просто разгильдяями. Но все прошло хорошо, атмосфера была очень доброжелательной, оставалось только познакомиться с семьей, у которой Алеше предстояло жить. Что мы и сделали, посмотрели приготовленную для его проживания комнату и на следующий день успокоенные и умиротворенные улетели.

Я много раз слышал, что впервые попав в Америку многие люди переживали настоящее потрясение. Что-то подобное случилось и с моей женой Олей. Напомню, речь идет о январе 1994 г. В Уфе прилавки медленно заполнялись, но серьезных, больших магазинов, а тем более, чего-то похожее на сегодняшние супермаркеты, не было и в помине. В общем-то в Америке в продовольственных магазинах нам делать было нечего, так как питались мы в кафе, да ресторанах. Но в середине нашего путешествия мы с женой и Алексеем буквально на пару дней слетали в Сан-Франциско навестить дальних по родству, но очень близких по духу родственников. Они жили в пригороде Сан-Франциско, мы проснулись очень рано и решили пойти купить торт к завтраку. Так мы впервые попали в самый обычный средний по размерам американский супермаркет. Вначале мы бодро шныряли туда-сюда в поисках тортового отдела, но затем стали приглядываться к ассортименту вообще. И, когда до Оли дошел размер всего имеющегося там изобилия, она заплакала, ее затрясло и мы быстро вышли наружу. Оказалось плакала от обиды – «за что же нас», «за державу обидно» и всякое тому подобное.

Мы вернулись из Америки в конце января, а в феврале уже провожали Алешку обратно в Америку, в Сиэтл. Потом Оля пару раз летала к нему повидаться, а на выпускной вечер мы полетели вдвоем. Было здорово, я все заснял на видео, но по возвращении именно эта кассета попалась на глаза нашему боксеру, и он ее, зараза, всю изгрыз. Алеша тоже прилетал домой на летние каникулы. Одно из его возвращений мне хорошо запомнилось уроном, который он тогда нанес семейному бюджету. Я тогда приобрел первую в моей жизни иностранную машину Вольво. По сравнению с нашими это была чудесная машина. До этого у меня последовательно были Запорожец, Москвич, Волга, так что было с чем сравнивать. Тогда в России еще не было дилеров Вольво, и машина была куплена прямо на заводе. Когда она прибыла в Москву, встал вопрос ее перегонки в Уфу. Проблем не было, мой водитель легко бы ее доставил, но тут к Илье пристал его московский водитель, кажется его звали Миша, чтобы на это дело отрядили его, так как он давно мечтал попасть в Уфу, в которую иначе он, бог знает, когда попадет. И уговорил на свою голову. До Башкирии он доехал без приключений, но как только пересек границу Башкирии, тут же был остановлен гаишником. Не знаю, что за разговор у них состоялся, но закончился он тем, что Миша получил не хилый удар дубинкой по голове. Хорошо еще, что было начало зимы, и Мишину голову прикрывала пушистая зимняя шапка. Так что встретила Башкирия Мишу не гостеприимно. Когда он добрался до Уфы, мы поселили его в одной из лучших гостиниц «Башкирия» на центральной улице Ленина. Миша тут же пошел в ресторан, снял там девочку и увел к себе в номер. Через некоторое время к нему явились бандитского вида ребята, побили его, правда несильно, разъяснив, что снятая им девочка принадлежит какому-то местному авторитету. Миша, так и не повидав толком Уфу, в которую рвался на свою голову, попросил его побыстрее отправить самолетом в Москву, что мы и сделали.

Красивая, мощная и, практически, новая машина, естественно, была предметом вожделения для Алеши. Он в Америке первым делом прошел обучение по вождению автомобилей, там по-моему с шестнадцати лет обучают. Так что, навыки вождения у него были, но прав он еще не получил. И как-то у нас дома, а жили мы тогда уже в собственном доме в пригороде Уфы, собралась на выходные обычная компания друзей, и я захмелев и разомлев разрешил Алеше покататься на Вольве. Тот поколесил по поселку, выехал на большую дорогу и тут попался на глаза гаишникам. Вместо того, чтобы остановится, он стал от них удирать. Кончилось тем, что посреди поля он нашел одинокий столб и врезался в него. Гаишники посадили его в машину и привезли к нам домой. Разборка была недолгой, вышел мой друг Сергей Мешков, целый полковник КГБ, дружески сгреб ребят, усадил за стол, напоил водкой и легко убедил их закрыть глаза на это дело, тем более, что никто не пострадал. Самое обидное было то, что в Уфе в то время Вольво нельзя было отремонтировать. В Москве тоже были проблемы с запчастями, но все можно было решить, но за безумные деньги. В результате, через несколько месяцев мой водитель Володя Крюков сгонял на этой машине в Финляндию и там все отремонтировал.

Честно говоря, моя роль в этот период в «семейном» бизнесе была минимальна. Чаще всего мое участие ограничивалось переговорами с банками по поводу предоставления очередных кредитов. Я все-таки оставался директором СКТБ и изо всех сил пытался удержать его на плаву. Сейчас в это трудно поверить, но мой энтузиазм доходил до того, что я выпрашивал у Ильи всякие мелкие денежки для нужд моей организации. А однажды обнаглел по крупному. Стало известно, что один из оборонных заводов распродает свое лабораторное оборудование. И в том числе великолепный современный японский электронный микроскоп. Просили за него 30 000 долларов. Это было раз в десять меньше его настоящей цены. И я выпросил эти деньги у сына, и мы приобрели этот микроскоп, и он весьма и весьма пригодился в работах, которые велись тогда под руководством замечательного молодого ученого Руслана Валиева, который сейчас является самым цитируемым ученым в нашей стране.

Еще до нашей поездки в Америку Илья задумался о переносе своего бизнеса в Москву. Тесно ему становилось в региональных рамках, пришла пора выхода на федеральный уровень. И вскоре он окончательно перебрался в Москву. Из менеджмента, по-моему, он забрал только своего ближайшего помощника Эдика Эпштейна. В Москве были взяты в аренду необходимые для торговли склады, а для офиса помещение бывшего детского сада. Почти одновременно началась работа по организации собственного производства. Договорились с Люберецкой ковровой фабрикой, взяли у нее часть площадей в аренду, купили там же оборудование, переделали его и запустили производство ковровых покрытий. По сравнению с бельгийскими у наших покрытий был только один недостаток, они были 3-х метровой ширины. Но и такая ширина пользовалась спросом, и товар на складе не залеживался. Кроме этого мы выпускали всякие небольшие коврики, в том числе и автомобильные. Я хорошо помню, как поехал в Тольятти договориться о поставках наших ковриков. Мы знали, что их поставки идут из Прибалтики и дали хорошую для завода цену. Я даже ее помню – 19 руб. за коврик. Когда я пришел на вторую встречу, менеджер мне сказал, что они согласны с нами работать, но с одним условием, платить они будут не 19 руб. а 25, разницу делим пополам и их долю выплачиваем наличными. Я, конечно, согласился, и мы стали поставщиками Волжского автомобильного завода. А теперь представьте себе, сколько у этого завода комплектующих, и сколько денег утекало в карманы ушлых менеджеров. И я уверен, что подобная система работает во всех организациях и корпорациях с государственным участием. Нет худшего хозяина, чем государство.

Дела у фирмы шли неплохо. Илья и Эдик Эпштейн уже задумывались об окончательном переезде в Москву. Забегая немножко вперед, скажу, что Эдик все-таки переехал в Москву. Продал свою уфимскую квартиру и купил небольшую двухкомнатную на Ленинградском проспекте недалеко от станции метро «Аэрофлот». Работа любой устоявшейся структуры это довольно монотонный и однообразный труд. Но и он иногда разбавляется всякими забавными случаями. Эдик как-то взял на работу очередную грудастую секретаршу (он всегда брал молодых девочек с пышными формами) и попросил ее срочно отправить факс. Потом время от времени он интересовался, ушел ли факс. Секретарша отвечала, что факс не проходит. Такое бывало, но через несколько часов Эдик рассвирепел, начал ее распекать, на что девочка, глядя на начальника заплаканными глазами, сказала, что проклятая бумага не проходит, она все время вылезает обратно. Эту историю я бы воспринял, как анекдот, если бы сам не был свидетелем.

Тем временем неожиданно возникла серьезная проблема в Уфе. Там на хозяйстве остался Овадий Матвеевич Розеншмидт вместе с моим хорошим другом Митей Эйгенсоном. Овадия я звал морозоустойчивый еврей. На рабочем месте он не курил и для этого выходил на улицу хоть летом, хоть зимой в одной расстегнутой до пупа рубашке. Никогда не забуду, как вокруг снуют люди в шубах и дубленках, а Овадий в 30-ти градусный мороз вальяжно наслаждается сигаретой в вышеописанном виде. Это был высокообразованный (по-моему, кандидат физико-математических наук), мягкий, даже застенчивый, интеллигентный человек, но каменно-упертый в случае отстаивания своей правоты. И давайте вспомним, что была середина 90-х. Времена были бандитские, но первое время фирма как-то обходилась без крыши. Только время от времени заходил один из молодых местных авторитетов Володя Глухов, иногда один, иногда с парой ребят из своей братвы. Первое, что они делали, когда заходили в офис, это кидались к розетке и подключали к ней зарядное устройство «мобильного» телефона, который был размером с полноценную трубку обычного стационарного телефона, да с ним еще здоровенный ящик зарядного устройства. Аккумулятора хватало где-то на полчаса, поэтому они все время подзаряжались при малейшей возможности. Общался с ними, в основном, Овадий. Пили кофе, чай, вели умные разговоры, все это походило на дружеские посиделки и продолжалось довольно долго. Эта идиллия кончилась в один момент, когда Глухов, придя в очередной раз, заявил Овадию, что дружба дружбой, но с этого момента он становится нашей крышей, а за крышу надо, естественно платить. На что Овадий мягко и интеллигентно напомнил ему, что к этому моменту у нас уже была крыша, правда московская. В Москве без этого дела вести было невозможно, и группировка, с которой Илья договорился, обязалась крышевать нас не только в Москве, но и в Уфе. На что Володя ответил, что пусть москвичи работают в Москве, а здесь он хозяин, и за уфимскую деятельность платить придется ему. Овадий поинтересовался, понимает ли Володя, что его требование равносильно объявлению войны. Глухов ответил, что готов к войне. И тут многоумный Овадий произносит: - Война, это всегда плохо. Я вот лично не хотел бы видеть тебя с дыркой в голове. И понеслось, по бандитским понятиям Овадий нанес смертельное оскорбление, по существу, пригрозив смертью. Никакие оправдания не принимались, Глухов требовал Овадия «на разрыв» или выкуп в размере 100 тыс. долларов. Я в это время был в Москве, но дела требовали моего присутствия в Уфе, и я собрался лететь. Перед самым вылетом я узнал (откуда, уже не помню), что в аэропорту меня будет встречать братва. Меня совсем не устраивала такая перспектива, и я позвонил моему хорошему другу Сергею Мешкову. Сергей только-только вышел в отставку, а до этого занимал крупный пост в КГБ в ранге полковника. Он пообещал, что приедет в аэропорт и разрулит ситуацию. Когда я прилетел, и направился к выходу (а тогда с самолета пассажиры выходили не в здание аэропорта, а через калитку в ограждении сразу на территорию) то увидел Сергея буквально прижавшегося к калитке. И когда я вышел, меня тут же окружили кольцом какие-то люди. Единственным знакомым лицом среди них было лицо Мешкова. Когда мы пошли к машине вокруг нас образовалось второе кольцо из глуховской братвы, которые через голову моей охраны настойчиво предлагали мне поговорить. Я не обращал на них внимания, сел в машину и поехал в город. Но те не отставали, время от времени догоняли нашу машину, открывали окно и протягивали мне здоровенный мобильный телефон, предлагая переговорить с Глуховым. Мы понимали, что они не отстанут, и тогда Сергей предложил заехать в КГБ и там отсидеться. Так и сделали. Мы зашли в здание, а братва постояла, постояла и уехала. А Сергей завел меня к какому-то полковнику, описал ситуацию и попросил ее разрулить. Тот сказал, что есть два варианта, или я пишу заявление, и все пойдет официальным путем, или будем решать не официально. Писать мне не хотелось, и сказал, что хорошо бы все это уладить без подключения государственной машины. Хорошо, сказал полковник и набрал номер телефона. - Привет Ахмет, тут глуховские ребята беспредельничают, к тебе подойдет человек от меня, помоги ему. Оказалось, он звонил какой-то чеченской группировке. Я поблагодарил, но когда мы вышли сказал Сергею, что не хватало мне, избавившись от Глухова попасть в лапы к чеченцам. Давай уж как-нибудь сами отбиваться.

И тут приходит информация, что глуховские через пару часов планируют визит ко мне домой. А жил я тогда в загородном поселке Некрасовка в собственном доме. В нем была отдельная комната, где сменяя друг друга всегда жили два охранника из Москвы, Саша и Юра. Местным я не доверял. В этот раз дежурил Юрий. Я быстро собрал необходимые вещи, проинструктировал Юру, чтобы он не лез на рожон и не вздумал отстреливаться. Может запустить представителя в дом, чтобы убедился в отсутствии хозяина. Жена Оля тогда лежала в республиканской больнице. Я боялся ее оставлять, поэтому заехал на ней, дал 15 минут на сборы и мы вместе покинули город Уфу и уехали в Пермскую область в г. Чернушка, к Олиной родной тете Вале. У нее была маленькая однокомнатная квартирка, но мы как-то разместились и прожили там трое суток. За это время была достигнута договоренность, что для разрешения конфликта из Москвы в Уфу приедет авторитетный представитель, который проведет разборку и примет обязательное для обоих сторон конфликта решение. Этим представителем был хорошо известный мне по Москве Вован. Умный человек с интересной судьбой. В свое время он получил высшее образование, закончил институт военных переводчиков, служил в Анголе. После возвращения попал в тюрьму (не помню по какому поводу) и вышел оттуда уже законченным авторитетом. Как-то мы с Ильей были приглашены на корпоративное празднование Нового Года в банк Андреевский, и туда же пришел Вован. Смокинг со всеми положенными атрибутами сидел на нем совершенно органично, и никто бы не догадался о роде занятий его обладателя. Как то в ожидании какой-то встречи мы прогуливались с ним по парку и вели светский разговор. Я из него запомнил одну фразу. Объясняя мне разницу между нами, он сказал: - вот ты для достижения своей цели не сможешь облить человеку ногу бензином и поджечь, а я смогу.

Узнав о его приезде мы тут же выехали в Уфу. Братву уже можно было не бояться, пока Вован не примет решения, всякие враждебные действия замораживались. Я приехал на сутки позже Вована и тут же поехал к нему в гостиницу «Россия». Первое, что я у него спросил, встречался ли он с Овадием и что думает о его пояснениях. На что Вован сказал, что случай тяжелый, Овадий не отказывается от своих слов и не понимает, как их можно воспринимать, как угрозу. Он, конечно же, нарушил закон и как-то отвечать придется. На мое замечание, что откуда Овадий мог знать их понятийные законы, публикуйте их в конце концов, Вован спокойно ответил, что незнание законов не освобождает от ответственности. В конце концов сходка состоялась, Овадий был признан виновным и оштрафован. Но сумма штрафа серьезно снизилась и составила всего 10 тыс. долларов. Мы вздохнули с облегчением, заплатили эту, в общем-то, вполне приемлемую сумму и конфликт был исчерпан. Больше с Глуховым мы не сталкивались. Позже я узнал, что у него появилось какое-то легальное дело, и он стал, вроде бы, добропорядочным бизнесменом.

Дело в Москве разрасталось, и Илья все настойчивее просил меня уйти из «Тантала» и целиком посвятить себя семейному бизнесу. И я ушел, после чего мы с женой переехали в Москву. Жили мы на съемных квартирах, сначала в районе Измайлово, а потом у станции метро «Авиамоторная». Практически одновременно с нами в Москву перебрался и мой водитель Володя Крюков со свои семейством. Мы до этого в Уфе проработали вместе уже лет пять, и здорово привязались друг к другу. Он был чудесный парень, со своеобразным чувством юмора, с золотыми руками и быстрой соображалкой. Как то мы с Ильей на двух машинах отправились по каким-то делам в город Кумертау, и на обратном пути в районе г. Стерлитамак мою машину остановило ГАИ. Нормальных мобильных телефонов тогда не было, и для связи между машинами мы взяли маленькие ручные рации. Корме того, Володя был вооружен здоровенным пистолетом-дробовиком. Он, в отличие от газового, требовал специального разрешения. И вот, представьте себе реакцию гаишника, когда из машины выходит нехилых размеров парень, с кобурой подмышкой, из которой торчит пистолет, раза в полтора больше его штатного ПМ. Он тут же привязался с разрешением. Ну, думаю, кранты, денег на откуп понадобиться немерено. Давай соображать, сколько у нас на всех наберется, а Володя в это время совершенно спокойно вынимает пистолет, отдает его гаишнику и говорит: - какое разрешение? Посмотри, он же газовый. Тот заглядывает в дуло и сообщает, что у пистолета нет вертикального разделителя, а, значит, он не газовый. На что Володя отвечает, что он отстал от жизни, и на последние модели разделитель не ставится, а дуло делается конусным внутри, к выходу постепенно сужающимся. И вообще, что он не видит, что пистолет сделан из алюминия (пистолет и вправду был серебристым и внешне очень похож на алюминиевый). Гаишник долго заглядывал в дуло, взвешивал пистолет на руке, и, в конце концов, согласился с напористыми доводами Володи. Но отпускать нас без навара для себя ему явно не хотелось, и он принялся осматривать машину. Сначала привязался к тонированным стеклам, на что Володя сказал, что их неделю назад проверяли люксометром, все в норме, и на это у него дома есть бумажка, поехали со мной, покажу. Потом увидел антирадар, который я привез Володе из Америке. Антирадары тогда были запрещены, но Володя сказал, что это такой новейший ароматизатор, просто еще не заправленный. И, наконец, в бардачке нашел рацию и опять потребовал разрешение. Володя поднял его на смех – какое разрешение, он что не видит, что это игрушка. Вчера с сыном игрались, тот и забыл игрушку в машине. Короче, отболтался в чистую, и нас отпустили. Хорошо, что вторую машину не обыскали, там сидели охранники с нехилым арсеналом оружия. Я до сих пор восхищаюсь этим эпизодом, в котором проявилась способность Володи к мгновенной реакции, которая и впоследствии не раз нас выручала. Я бы так никогда не смог.

Так вот, уезжая из Уфы, я свою машину Вольво отдал Овадию и новую пока покупать не собирался. Думал, что и с Володей мы расстаемся навсегда. И вдруг он предложил мне вариант, при котором он вместе со мной уезжает в Москву, и возить меня будет на своей машине. Он к тому времени купил не новый, но в достаточно хорошем состоянии Volkswagen Passat. Мне тоже расставаться не хотелось, и проблема моего передвижения по Москве была решена. Володя вслед за мной и в Калининград перебрался, где осел окончательно.

Москва нам с Олей не нравилась. Шумная, даже крикливая, вся в пробках, неприветливая. Скрашивала возможность посещения столичных театров, чем мы время от времени пользовались. Не успели мы толком обжиться, как Илья пришел с новой идеей. В январе 1996 г. вышел закон об особой экономической зоне (ОЭЗ) в Калининградской области. По этому закону импортное сырье для производства не облагалось ни пошлиной, ни НДС. И, если мы построим ковровое производство в Калининграде, то резко уменьшим себестоимость продукции по сравнению с импортом готовой продукции. Вернее, прибыль наша увеличится не намного, поскольку и в Москве мы минимизировали расходы, путем манипулирования входящими документами на таможне. А чтобы та закрывала на это глаза, регулярно платили весьма солидные взятки. И тут предоставлялась возможность прекратить этот, как ни крути, криминал и перейти на абсолютно легальное производство. И мы приняли решение о создании ковровой фабрики в Калининграде. Это привело к одному из жесточайших кризисов нашего бизнеса. Его могло бы и не быть, если бы не бандитские повадки одного из крупных российских банков. Я, на всякий случай, не буду афишировать его название, будем называть его просто Банк.

К тому времени у нас в этом банке был взят кредит в размере 1 млн. долларов, подлежащий возврату в июне-июле 1996 г. И примерно столько же нам требовалось на поддержание калининградского проекта. У нас в то время были хорошие доверительные отношения с одним из вице-президентов этого Банка, и мы договорились, что возвращать кредит не будем, а он будет просто продлен. Главное, чтобы проценты вовремя платились. С этим проблем не было. И мы вместо поэтапного гашения кредита начали закупать необходимое оборудование. Несколько раз я приезжал к вице-президенту и просил письменно оформить наши договоренности, но всегда что-то мешало, и заканчивался приезд убедительными заверениями, что все будет так, как договорились. Но когда пришел формальный срок отдачи кредита, вся дружба испарилась, и Банк потребовал немедленного погашения. Причем в максимально жесткой форме, не допускающей никакого продления или отсрочки возврата. Я потом уже узнал, что это был довольно стандартный прием, применяемый Банком с целью отжатия понравившегося ему перспективного бизнеса. Понятно, что миллион долларов нам взять было негде, и в дело включилась служба безопасности Банка. По менталитету, по применяемым средствам воздействия эти ребята ничем не отличались от обыкновенных бандитов, но во многом были и покруче. У нас забрали все машины, якобы в залог, в ход шли угрозы, вплоть до физической расправы. И все, как выяснилось, с одной целью – отдать Банку 50% создаваемой в Калининграде фабрики. И, если мы согласимся, то Банк берет на себя все финансирование проекта. Но мы уперлись. Ели бы такое предложение поступило бы раньше в обычном деловом порядке, мы, возможно, бы и согласились. Вести дело с таким партнером было бы намного удобнее, чем в одиночку. Но когда мы столкнулись с сущностной подноготной Банка, мы поняли, что следующим шагом будет полное отжатие бизнеса, мы из него просто вылетим. И начался многомесячный ад. Мы расплачивались, как могли, каждую свободную копейку несли в банк, продали свои квартиры, и деньги отдали банку. Когда я продавал свой дом в Некрасовке, тоже испережевался. Продать надо было быстро, и так получилось, что по деньгам и срокам оплаты, по существу, остался один покупатель, но он был вор, причем вор в законе. Я с этой криминальной категорией дело еще не имел, и, естественно, опасался. Мы с ним встретились у него дома в обычной хрущевке. Он встретил меня в синих трениках, голый по пояс, весь в татуировке. Я запомнил, что на плечах у него были какие-то большие изображения, что, очевидно, свидетельствовало о его положении в ихней иерархии. Мы посидели на кухне, немного выпили и договорились, что он большую часть отдает сразу, а остальное равными долями в течении нескольких, по-моему, трех месяцев. Я почему-то ему поверил, и, к счастью, не ошибся. Деньги поступали точно в срок в полном соответствии с нашими договоренностями.

Долг постепенно уменьшался, но банковская охрана ежедневно нас прессовала в надежде, что мы устанем и пойдем на условия банка. Но мы уже пошли на принцип. И в начале осени расплатились. При этом нам все-таки пришлось отдать часть бизнеса – люберецкое производство. Оно отошло лично вице-президенту Банка. Нам пришлось поступить, как ящерице, лучше отдать хвост, чем потерять все. Характерный нюанс, когда мы отдали весь долг и потребовали вернуть машины, то машину Ильи, навороченный БМВ, нам так и не отдали. Не отдали и все, по праву сильного. Вот такой Банк.

Деньги то мы отдали, но калининградский проект завис в воздухе. Без кредита денег явно не хватало. И здесь нам здорово повезло. Один из бельгийских ковровиков выразил желание войти с нами в долю, по-моему, где–то процентов на 30%. В отличие от Банка, в этом случае у нас появлялся нормальный западный партнер и мы, конечно же, согласились. Новый партнер внес деньгами свою долю, и дела пошли веселее. Под фабрику мы взяли в аренду цех бывшего судостроительного завода, привели его в порядок, смонтировали оборудование и в 1997 году выдали первую продукцию. С целью экономии мы закупили не новое, а уже бывшее в употреблении оборудование, и я почему-то хорошо запомнил один эпизод, когда мы с Ильей стоим и наждачной бумагой очищаем от ржавчины здоровенный вал длинной в 5 метров и диаметром с пол метра. И такое бывало, рабочих не хватало, а время поджимало. С этого момента стало ясно, что надо обосновываться в Калининграде всерьез и надолго.

Илья первым купил себе квартиру на ул. Кутузова. Квартира была трех-комнатная, но на последнем этаже, и Илья достроил еще один небольшой этаж. Тогда это было распространено. Разрешение на переделку чердака в мансарду было получить не так уж сложно. Многие этим пользовались. Я, когда пришла моя очередь обзаводиться собственным жильем, тоже приобрел четырехкомнатную квартиру, общей площадью 100 кв. м. на последнем четвертом этаже. Потом соседи подписали бумагу, что не возражают против того, чтобы я надстроил еще этаж. В результате у меня получилась двух-уровневая квартира, площадью 164 кв.м. Но поскольку соседи в свое время не оговорили, что я могу использовать чердак только над своей квартирой, то позднее, когда младший сын Алексей женился, из чердака вышла и для него чудная квартира, где-то метров на 120.

Алексей, кстати, к тому времени закончил школу в Америке и получил приглашение в несколько университетов. Но мы на семейном совете решили, что ему надо перебираться поближе к России. И в качестве промежуточного этапа выбрали обучение в Парижском университете. В каком точно уже не помню. И к дому намного ближе, и французский на всякий случай подучит. В общем, поступил, получил студенческую визу и снял малюхонькую квартирку недалеко от университета в самом центре Парижа. Когда он приезжал на каникулы, мы, естественно, расспрашивали об учебе, жите-бытье, соседях. Алеша сравнивал французов с американцами, и сравнение было не в пользу французов. В Сиэтле у Алексея была своя старенькая машина Хонда, которую ему подарил американский «отец». По программе обучения школьники жили в семьях, и полагалось называть старших в семье «мама» и «папа». Алексей, кстати, проявил совершенно неожиданную для нас самостоятельность, сменил три семьи, пока попал туда, где ему было комфортно. Там у него еще были двое братьев и сестра. Он до сих пор поддерживает с ними отношениями, и если попадает на западное побережье, как правило, встречается. Так вот, его старенькая Хонда зимой нередко отказывалась заводиться, и тогда Алексей, чтобы не опоздать в школу, будил соседей, и те безропотно толкали машину, пока она не заведется. А мои парижские соседи, - говорил нам Алексей, - когда я как-то вечером обратился к ним за солью, выговаривали мне, что нельзя быть таким растяпой и тревожить людей по пустякам. И это касается не только соли и соседей, французы в целом менее приветливы, чем американцы. Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, мои короткие поездки во Францию и полное незнание языка не давали мне возможности общения с французами на бытовом уровне.

Но закончить парижский университет не получилось. Летние каникулы Алеша проводил в Калининграде, а когда подошла пора возвращаться во Францию, оказалось, что там изменились правила выдачи студенческих виз, убей конкретики не помню, но мы явно не успевали что-то там сделать, и у Алеши нежданно-негаданно образовался академический отпуск. А тут как раз Илья приобрел в Польше, в городе Лодзь, обанкротившуюся ковровую фабрику и искал управляющего. На семейном совете решили отправить туда Алексея. Он, конечно, ничего не понимал в ковровых делах, но зато был абсолютно свой человек, по сути собственник. И он, действительно, достаточно быстро вошел в дело, восстановил фабрику и начал выпускать продукцию. Но дело не пошло, бизнес не получился. Просто в Европе тогда невозможно было конкурировать по себестоимости с бельгийскими коврами. Это была стратегическая ошибка, неправильная оценка ситуации. Но за время работы в Польше Алексей получил колоссальный опыт управления, заговорил на польском языке, приобрел там будущего директора нашей винокурни Мариуша Новака и, главное, женился. Правда, не на польке, на нашей калининградке, на замечательной девушке Алене, подарившей Алексею четырех чудесных детей. По возвращении в Калининград Алексей стал директором Калининградской ковровой фабрики. А когда мы всерьез занялись алкогольным бизнесом возглавил это направление.

 

Строительство.

 

Дела с коврами шли неплохо, и мы задумались о диверсификации бизнеса. Наше внимание привлекло жилищное строительство. Во-первых, потому что оно требовало минимального начального капитала, так как вся основная деятельность осуществлялась на средства дольщиков, во-вторых, в Калининграде строилось явно недостаточное количество жилья и в-третьих, стоимость квадратного метра была непомерно завышена. Строительство велось допотопными методами, как правило, из кирпича, и строились, в основном, многокомнатные квартиры большой площади. В результате в 2000 г. была создана строительная организация «Калининграджилстрой». У нас были свои проектировщики, своя строительная техника и собственно сами строительные подразделения. То, что мы так резко и вначале довольно успешно стартовали было обусловлено наличием квалифицированной и дружной команды. Наряду с калининградцами я привлек к этой работе и уфимских друзей. Строительное дело во многом зависит от комплектации техникой и материалами, и я уговорил моего друга, многоопытного снабженца и великолепного переговорщика Митю Эйгенсона переехать с семьей в Калининград. И еще на мои уговоры поддалась Оля Казакова, имевшая большой опыт в финансовой сфере в области строительства и возглавившая в «Калининградстрое» бухгалтерию. И уже Эйгенсон в Калининграде отыскал и уговорил перейти к нам заслуженного строителя России Софью Лапину. Даже Овадий Розеншмидт приехал из Уфы помогать, правда, не навсегда, он где-то год проработал.

И дело закипело. Непонятно, как без взяток и серьезных связей в мэрии нам для начала удалось получить два участка земли, практически в центре города. Пока писал, вспомнил, что это были начатые долгострои с уже забитыми в грунт сваями. Никто не хотел с ними связываться, а мы взялись. Один дом десятиэтажный взяли вместе с проектом и бесхитростно построили из кирпича. А для второго применили абсолютно новаторскую, так называемую систему «Куб – 2,5». Для нее мы приобрели лицензию у московских разработчиков, и на местном заводе железо-бетонных изделий организовывали производство строительных элементов, из которых потом дом собирался, как из детского конструктора. А позднее мы получили еще один участок земли и запроектировали на нем самый большой дом в Калининграде. И там мы применили абсолютно революционную для тогдашнего Калининграда технологию заливки бетона в передвижную оснастку. Оснастку и рабочих пришлось везти из Турции. Об уровне строительного дела в то время говорит тот факт, что для этого, всего-то 12-ти этажного дома, в Калининграде не нашлось ни одного строительного башенного крана, и пришлось закупать его за границей. Дольщики к нам шли потоком. Их привлекали две вещи: во-первых, мы сделали ставку, в основном, на одно, двух-комнатные квартиры, а во-вторых, наши цены на жилье были почти в два раза ниже, чем в среднем по городу. И при этом мы, отнюдь, не демпинговали. Просто современные технологии позволяли иметь низкую себестоимость, и отсюда, даже наши невысокие цены обеспечивали нормальную прибыль. Нам удалось получить еще один участок на ул. Челнокова, на котором, как я уже упоминал выше, мы запланировали к реализации самый амбициозный на то время проект.

И тут нас, похоже, заметили. Заметили строители и связанные с ними чиновники. Мы это ощутили, по тому, как изменилось к нам отношение работников мэрии по вопросам, связанным с выделением новых участков. Как будто кто-то нажал на стоп-кран. И тогда я совершил большую ошибку, повлиявшую на судьбы сотен людей, доверившихся нашей фирме. Это был 2001 г., год выборов мэра, и я решил баллотироваться. Удивительно, но перевалив к тому времени за 50 лет, я ухитрился сохранить политическую наивность, и действительно верил, что смогу изменить эту заскорузлую мэрскую систему, при которой узкая кучка людей рассматривала город, как свою личную корпорацию. Ну, и с землей полегче станет. Странно, но мои рейтинги росли, как на дрожжах, и в какой-то момент это стало серьезно беспокоить действующего мэра и его команду. Выборы были, по-моему, в октябре, и в начале августа я получил предложение встретиться с мэром. Им тогда был Савченко Ю.А. На встрече он прямо мне предложил сделку, он обеспечивает «Калининграджилстрой» земельными участками на много лет вперед, а я снимаю свою кандидатуру с выборов. Помню, как со своей командой я мучительно искал решение, и, в конце концов, я принял предложение Савченко. И, действительно, в короткий срок мы получили не самые лучшие, но вполне приемлемые участки, и наши проектировщики начали интенсивно с ними работать.

Но в 2002 г. начались серьезные неприятности. Оказалось, что Савченко не простил мне свой прошлогодний испуг и начал мстить. Началось со статьи в местной газете о том, что «Калининграджилстрой» это пузырь, созданный специально для того, чтобы собрать как можно больше денег с населения и с ними сбежать. Затем подобные статьи чуть ли не ежедневно публиковались во всех муниципальных и региональных СМИ. Это был очень мощный удар. Дело в том, что любая строительная организация, работающая на деньгах дольщиков находится в абсолютной зависимости от их регулярного поступления. А саму схему работы я называл перекрестное опыление. Если у тебя есть один объект, ты, скорее всего не сможешь построить его на деньги дольщиков. Если это не какой-нибудь элитный особнячок, а серьезный многоквартирный дом, то довольно большая часть квартир останется не проданной до момента сдачи этого дома в эксплуатацию. Люди, в отношении долевого строительства, делятся на 3 категории: первая, смельчаки, готовые на риск, но выигрывавшие серьезно по цене – они заключают договора еще на стадии проектирования, вторая, люди, которые дожидаются доказательства серьезности проекта и заключают договора уже на какой-то стадии строительства и третья, люди, для которых экономия денег не самое важное, и они дожидаются полного окончания строительства и сдачи его в эксплуатацию. Из-за этой третьей категории чаще всего собранных денег не хватает, чтобы полностью закончить стройку. В этом случае выручает наличие второго объекта. Деньги от заключенных на этот объект договоров идут на достройку первого объекта. А затем, когда включается третья категория граждан и раскупаются оставшиеся в первом объекте квартиры, эти деньги идут на второй объект. А поскольку, как правило, строительство ведется не последовательно (закончили один объект и приступили к следующему), а следующий объект начинается задолго до окончания предыдущего, то «перекрестное опыление» является абсолютно необходимым механизмом успешного функционирования строительной организации. Альтернативой является банковский кредит. Не знаю, как сейчас, но в те времена банки категорически отказывались от участия в строительных проектах, считая неоконченное строительство ненадежным залогом. А ничего другого, строительные фирмы, как правило, предложить не могли. Таким образом, мы находились в полной зависимости от людей первой и второй категорий. И массированная атака на нас через СМИ была рассчитана именно на эти категории. Мы, практически, сразу почувствовали резкое снижение финансовых поступлений. Никакие доводы и картины непрекращающегося строительства не действовали. Люди были напуганы, некоторые даже требовали расторжения договора и возврата уплаченных денег. Кроме того был включен весь административный ресурс на блокировку нашей деятельности. Строительная деятельность находится под пристальным вниманием многочисленных надзорных органов. Постоянно требуются какие-то согласования, разрешения. И когда вся эта машина стала исполнять команду «фас» мстительного мэра, мы начали постепенно оказываться в роли злостного нарушителя существующего законодательства.

Кончилось все плохо. Мы не смогли достроить два последних объекта. Против меня было возбуждено уголовное дело. Хуже всех пришлось дольщикам дома на Челнокова. Объект большой, средств на достройку надо много, да и не каждая строительная организация потянет такой объект. Вначале я и дольщики были настроены оптимистически, если можно использовать это слово в данной ситуации. Дольщики объединились в кооператив, и этому кооперативу я передал все земли, которые в свое время получил от мэра. Расчет был на то, что дольщики найдут организацию, которая за эти земельные участки достроит дом или предоставит квартиры в других своих домах. Вариант был беспроигрышный. Но в случае его реализации я уходил от уголовной ответственности, а для злобного Савенко это было недопустимо. Ему было наплевать на дольщиков, и он вернул выделенные земли обратно в мэрию под предлогом прекращения деятельности «Калининграджилстроя». Если бы он оставил кооперативу дольщиков хотя бы один из земельных участков, то их проблема была бы решена в кратчайшие сроки. А так им пришлось ждать 14 лет, пока в 2016 г. дольщики начали получать ключи от квартир, естественно, совершенно по другой цене. А мое дело тянулось 4 года. И следователям, и затем судье было совершенно ясно, что в данном случае речь шла о целенаправленном разрушении бизнеса со стороны мэра и его администрации. Кончилось тем, что я был признан виновным (это реверанс в сторону мэра) и приговорен к уплате штрафа в размере 350 тыс. руб. (на большее у судьи рука не поднялась). Так закончилась моя попытка стать строителем.

 

Алкоголь.

 

Сейчас во внешнем мире, если кто-то и знает меня, то только как человека, который пишет книги по истории русских крепких напитков и производит эти напитки. Но до начала 2000-х у меня и в мыслях не было, что я займусь чем-то подобным. Интерес к алкоголю лежал у меня в чисто практической плоскости, как у обычного потребителя. Признавал только водку, иногда в торжественных случаях баловался коньячком, но без всякого удовольствия и искренне жалел весь мир за то, что он сидит на каком-то одекалонистом виски. Неужели они не понимают, насколько водка лучше. В общем большую часть своей жизни, я был обычным среднестатистическим российским потребителем водки. Правда был достаточно короткий период, когда водка оказалась для меня, практически недоступной, и пришлось переходить на самогон. Это случилось, когда в 1985 году начали претворяться меры, направленные на резкое снижение потребления алкоголя. Этот период получил неофициальное название «Горбачевский сухой закон». Формально он закончился в 1990 г., но на самом деле серьезная борьба велась пару лет, а затем как-то само собой сошла на нет. В действительности, настоящего сухого закона не было, но ограничения ввели серьезные. Водку можно было купить только по талонам, норма была, кажется, две бутылки в месяц на совершеннолетнего человека. Талоны у меня были, но отоварить их было невероятно сложно. Очень много специализированных магазинов было закрыто, а оставшиеся постоянно подвергались штурму жаждущей толпой. Именно толпой, и я не мог, мне претило становится ее частью. И не только я, все интеллигентные люди, по крайней мере, те, которых я знал, чтобы не убиваться в очереди, перешли на самогон, а у кого были возможности, на спирт. Да, и потом, что такое две бутылки в месяц для мужиков, которым тогда было в районе сорока? Смешно! Смешно и грустно. Так грустно, что однажды из-за этой водки я плакал. Кстати, я в своей жизни плакал всего два раза, и вот один раз из-за нее родимой.

В 1984 году на нас свалилась беда. У Оли обнаружился рак груди. Причем за пару месяцев до этого, она была в Москве, где и обнаружила непонятное уплотнение. Там же в Москве сделала биопсию, и результат был отрицательный. То есть раковых клеток не обнаружилось, значит опухоль доброкачественная, ее, конечно, надо удалить, но это простая рутинная операция, - сделали и забыли. И уже в Уфе, она совершенно спокойно пошла на операцию. И я был настолько уверен в благополучном исходе, что даже не стал дожидаться конца операции и уехал на работу. И вдруг Оля мне звонит и говорит, что проверочная биопсия показала, что это рак, и надо ампутировать грудь. Я немедленно примчался к ней, она была в жутком состоянии, да и я тоже. Решение принимать надо было немедленно, и в конечном итоге мы пришли к выводу, что деваться некуда. И Оленька обреченно пошла на заклание. Я смотрел на удаляющуюся ее стройную фигурку в больничном халате, и сердце мое разрывалось от жалости. И еще от мысли, что творилось сейчас в Олиной душе, какой ужас заполнял сейчас все ее существо. И дело было даже не в страхе перед калечащей операцией (это сейчас такую операцию совмещают с пластической), а в осознании того, что у тебя рак. Тогда это воспринималось, как приговор, а всякие там операции просто как его отсрочка. Когда Оля оправилась от операций (впоследствии ей сделали еще одну, по возможности удалив все, на что обычно садятся метастазы в таком случае) встал вопрос, что же делать. Терпеливо ждать окончательного божьего приговора или пытаться что-то предпринимать. И тут, прямо чуть ли не специально для нас, в Тбилиси в какой-то лаборатории разработали и стали продавать лекарство «Катрекс». Оно преподносилось, как единственная панацея от рака. Конечно, мы решили попробовать это средство. И тут я воспользовался своим служебным положением. В то время я был главным инженером СКТБ «Тантал», которое целиком и полностью работало на авиационную промышленость. А в Тбилиси был авиационный завод. Я с ними связался, и мы быстро договорились, что они будут отмечать мне командировки. И начались мои регулярные поездки в Тбилиси. Чудный город, до сих пор скучаю по нему. Лекарство Катрекс выпускалось из печени акул в ампулах для инъекций, и хранить их надо было в холоде, вернее в прохладе, в холодильнике. А для перевозки использовали металлические широкогорлые термосы, которые заполняли льдом. Сценарий поездки был всегда один и тот же. Я сразу же ехал в лабораторию, которая располагалось в новых тогда кварталах на проспекте Важа Пшавела. Записывался в очередь, передо мной было, как правило, человек двести. Наступал вечер, лаборатория закрывалась, но никто не расходился. Все ночевали во дворе. Вокруг стояли панельные девятиэтажки, а внутри горели костры, у которых грелись и подогревали еду. Я не помню, почему не разъезжались на ночь, наверное, чтобы не потерять очередь. А водка здесь причем? А притом, что в одну из первых поездок я шел по какой-то улице и увидел вывеску «Вино и водка». Дверь была открыта, но ни одного человека перед ней я не увидел. Ну, думаю, внутри будет битком, и зашел. Там кроме продавца не было ни одного человека. На полках стоял полный догорбачевский ассортимент, многократно усиленный местными грузинскими винами. Я осторожно спросил, могу ли я купить бутылку вина без талона. Продавец радостно ответил: - Канечно, дарагой! Тогда я поинтересовался про водку. Ответ получил тот же - Канечно, дарагой! А сколько бутылок можно купить: - Сколько хочешь, дарагой! И тут я выскочил на улицу, потому что меня непроизвольно начали душить слезы. Настолько стало обидно за то, что творилось в моей Башкирии. Ну почему в одной и той же стране так по разному все это было устроено. Ладно уж, расскажу, как я плакал второй и пока последний раз в моей жизни.

Случилось это в Японии. Я был там на конференции то ли в 1990, то ли в 1991 годах. У нас были очень хорошие командировочные, 55 долларов в день. Кроме того, мне перед поездкой удалось обменять еще 200 долларов, под предлогом поездки в Югославию, которая на самом деле и не планировалась. Мероприятие продолжалось 7 дней, так что командировочные составили 385 долларов плюс 200 «югославских». Сумма не ахти, какая большая, но вся она предназначалась на закуп японской техники. Хотите верьте, хотите нет, но в Японии я не потратил на себя ни одного доллара, вернее иены. Ел я то, что привез с собой, хлеб, колбасу, консервы, а с горячими напитками не было проблем, так как гостиница была пятизвездочная, и в каждом номере был чайник с нескончаемым бесплатным набором пакетиков чая и кофе. И в один из дней всех желающих приобрести технику собрал представитель нашего посольства и повез в Электросити, район в Токио, где сосредоточена торговля электроникой. Там можно было сойти с ума от количества и качества предлагаемого товара. Но техника, адаптированная под европейские стандарты, продавалась только в двух магазинах. И в один из них наша делегация и завалилась. Так как нас было порядка 30 человек, хозяин дал неплохие скидки, и я на свою валюту сумел приобрести четырех дорожечный видеомагнитофон и компактную видеокамеру. В России тогда видеокамеру можно было приобрести только здоровенных габаритов, которую при съемке держали на плече. А эта была немногим больше ладони, чудеса какие-то. Когда все закупились, хозяин спросил, куда это все привести, я свои покупки, в принципе, мог и с собой забрать, но у людей были и крупногабаритные телевизоры. Ему дали адрес гостиницы, все назвали номера своих апартаментов, хозяин назвал примерное время доставки, 6 часов вечера, и мы уехали. Назавтра я с пяти часов вечера сидел в номере, никуда не выходя, чтобы не пропустить доставку, и ничего не дождался. Расстроился страшно и лег спать. А на утреннем завтраке (на который я так же не тратился, так как он входил в оплату гостиницы) я понял из разговоров коллег, что они свои покупки получили. Оказалось, что курьер сгрузил наши коробки на улице около входа в гостиницу и уехал. Для того, чтобы понять мое состояние в момент получения этих сведений, надо знать, что гостиница «Ренессанс» расположена в центре старого Токио, вход в нее прямо с улицы, никакого дворика или ограды не существует. То есть мои вещи оказались абсолютно бесхозными на всю ночь. Таких, как я, оказалось еще человека три. Мы медленно поднялись и медленно обреченно пошли к выходу. И, оказалось, что наши коробки так и лежат, дожидаясь нашего прихода. И вот тут опять у меня перехватило горло, и выкатилась скупая мужская слеза. Опять же от обиды. Ну почему эти япошки смогли так организовать свою жизнь, а мы, великие и духовные, близко к этому не подошли. Представляете, сколько времени пролежали бы в России на улице неохраняемые коробки с электроникой. Представили? Тогда пойдем дальше. Только ненадолго вернемся в Тбилиси. Мои поездки туда прекратились, когда лабораторию закрыли. Ученые мужи объявили всю ее деятельность шарлатанством, и катрекс делать перестали. Не знаю, не мне в этом разбираться, но рак к жене не вернулся. Прошло уже больше 30-ти лет, и дай бог ей здоровья еще на многие, многие годы.

В общем, в этом башкирском антиалкогольном психозе деваться было некуда, и я тоже научился делать самогон. Но пока я раскачивался, из продажи исчез сахар, а, главное, дрожжи. И у меня оставался, практически, один вариант, которому научили бывалые умные люди, - гнать из томатной пасты. Там все равно требовалось, что-то сахаросодержащее, в отсутствие самого сахара в ход шли карамельки, старое засахарившееся варенье и т.п.. Но, самое главное, что дрожжи вообще не требовались. Я раздобыл 40-литровую флягу из под молока, и она у меня ни минуты не простаивала. Как только брага созревала, она тут же перегонялась, и сразу ставилась следующая порция. Аппарат мне принес знакомый милиционер из числа конфискованных. Он был маленький неказистый, но работал. Кто-то из умельцев сделал мне холодильник из банки из под растворимого кофе, засунул туда медный змеевик, концы его вывел наружу через стенку банки и запаял ее, впаяв трубочки для присоединения шлангов, по которым поступала холодная вода. Главное, что все работало. Производительность была не ахти какая, но за месяц набиралось 20 - 25 поллитровых бутылок, и мы стали пить намного больше, чем раньше. Наша компания собиралась по пятницам (она у нас называлась «святая пятница»), и раньше каждая семейная пара приносила с собой максимум две бутылки водки. Чаще всего они и выпивались, за добавкой, практически, не бегали. А тут выпивки стало немерено. Где бы ни собрались, у хозяина стоял запас в 20 – 30 бутылок. Или, например, зашел ко мне приятель вечером, сели мы, как всегда, на кухне, раскупорили бутылочку, и потекло приятное мужское общение. Опять же раньше приятель пришел бы с одной бутылкой, у меня в заначке была бы одна бутылка, и закончили бы мы наше общение вместе с окончанием содержимого этих бутылок. Но теперь бутылки не заканчивались, и общение продолжалось до тех пор, пока кто-то не вырубался.

Хорошо еще, что соседи у нас были нормальные, не доносили. Но мы все равно были в состоянии постоянной тревоги. Все таки противозаконным делом занимались, практически, все время под уголовкой ходили. Однажды днем Оля была дома, и в дверь позвонили. Она похолодела, в ванне стояла очередная фляга под проточной теплой водой, чтобы содержимое быстрее созревало. Естественно, что перемещал флягу я, так как вес в 40 кг. явно не предназначался для хрупкой женщины. Но в экстремальной ситуации она схватила эту флягу, вытащила ее из ванны, поместила в кладовку, и только после этого открыла дверь. Убей не помню, кто там приходил, но ситуация была совершенно безобидной. Когда гость ушел, жена решила восстановить статус-кво и пошла в кладовку за флягой. Но, оказалось, что она ее поднять не может, может только перекатывать, а об том, чтобы поднять и поместить ее в ванну, не может быть и речи. Вот ведь какие резервы открываются в людях в стрессовых экстремальных ситуациях. Я это в свое время испытал на себе. Часть дипломной работы я делал на заводе «Гидравлика». У меня был штамп для экструзии моих сплавов, но он нуждался в небольшой переделке, и я попросил об этом ремонтников. Они загрузили штамп на тележку, отвезли в механический цех, и, поскольку нужный станок был временно занят, взгромоздили штамп на верстак и отошли покурить. Штамп представлял собой внешне большую шайбу, и рабочие, не знаю уж почему, поставили его, как монету на ребро. Штамп стоял, стоял, а потом ни с того, ни с сего покатился, упал на пол, чудом не раздавив ноги стоящему рядом рабочему. Тот перепугался, отскочил, заорал и тут же начал искать виноватого в своем перепуге. Я подскочил к штампу, поднял его обратно на верстак, закрепил, извинился, и инцидент был исчерпан. Когда станок освободился, я, памятуя, как легко я разделался со штампом совсем недавно, решил самостоятельно его перенести. Я даже приподнять его не смог, перенесли двое рабочих.

Но вернемся к самогону. У каждого из моих друзей был свой самогонный аппарат, но со временем было признано, что у Коли Судзиловского аппарат был лучше всех. Ему на заводе сделали сразу на две горелки, и он работал с сумасшедшей производительностью. Поэтому решили гнать только на Колином аппарате. Мы дома делали брагу, потом разливали ее по канистрам и несли к Коле. Он перегонял и оставлял себе бутылку за труды. Дальше начиналось индивидуальное творчество. Пить просто самогонку было за подло. Очищали молоком и углем, настаивали на лимонных и апельсиновых корочках, перегородках грецких орехов, на дубовых щепках и еще на куче всяких ингредиентов. И когда собирались, каждый приносил свое и, естественно, считал, что его продукция самая лучшая.

Такая жизнь продолжалась два-три года. Затем без всяких постановлений, явочным порядком начались всякие послабления, и жизнь вернулась в свою наезженную колею, водка появилась в свободной продаже, и надобность в самогоноварении отпала сама собой. Вернулся я к своим навыкам лет через 15 уже в Калининграде. Побудительным толчком стала проводившаяся тогда в начале 2000-х в прессе компания по убеждению населения в низком качестве производимой водки и массовом производстве ее фальсификатов. И я подумал, зачем мне рисковать своим драгоценным здоровьем, если я, в принципе, сам могу себе делать водку. Обратите внимание, я тогда хотел сделать именно водку, а не самогон. Я, конечно, знал, что для производства водки требуется высокоочищенный спирт, но наивно полагал, что если не жалеть времени и наплевать на себестоимость, то нужный мне спирт я получу в обычном самогонном аппарате путем многократной перегонки. Надо 10 раз, буду 10 раз перегонять. Вот с таким решительным настроем я взялся за дело. Обзавелся аппаратом, в то время это уже не было проблемой и начал экспериментировать. Так как задачей было получение чистого спирта, то сырье не имело никакого значения, и я начал с самого простого – сахарной браги. Каково же было мое удивление, когда я убедился, что никакими перегонками мне не удается получить чистый спирт. С каждой перегонкой качество улучшалось, но полученная жидкость, хоть ты тресни, все равно оставалась самогонкой с характерными для нее вкусом и запахом. Тогда я полез в специальную литературу, чтобы разобраться с этим вопросом и понять, что же я не так делаю. И тут быстро выяснилось, что процесс дистилляции в перегонном кубе имеет неистребимую, если хотите, родовую особенность, заключающуюся в том, что все содержащиеся в браге химические вещества испаряются практически одновременно. Хотя диапазон температур кипения у них колеблется от 30 до 140 градусов Цельсия, это отнюдь не значит, что при определенной температуре будет испаряться, а затем конденсироваться только та примесь, которая имеет определенную температуру кипения. Например, сам спирт имеет температуру кипения 78,40 и если мы будем тупо поддерживать при перегонке эту температуру, то у нас на выходе не будет чистого спирта. Во-первых, вместе со спиртом будут испаряться все примеси, которые имеют температуру кипения ниже. А во-вторых, в конденсате окажется и вода, температура кипения которой, как мы знаем, намного выше, а именно 1000 и другие примеси, имеющие температуру кипения больше, чем у спирта. Химики объяснят это детально, а я в химии совсем не силен, но понимаю, что при нагреве в этом котле происходят сложнейшие процессы взаимодействия различных веществ, их возникновение и распад, испаряющиеся вещества каким то образом захватывают с собой вещества, имеющие более высокие температуры кипения. И вот все эти разом испаряющиеся вещества разом и конденсируются, и поэтому в конечном дистилляте спирт всегда оказывается в компании множества характерных для использованного сырья примесей.

А для получения чистого спирта используется другая технология и, соответственно, оборудование. Представьте себе, что мы нагреваем брагу, которая располагается на дне вытянутого замкнутого цилиндра. Поскольку выхода нет, то испаряющиеся потоки будут наверху в холодной части цилиндра конденсироваться и опадать вниз. Со временем в результате взаимодействия непрерывно поднимающихся паров и опускающегося конденсата установится равновесие, при котором разные вещества, имеющие разные температуры кипения расположатся в разных частях цилиндра. Чем ниже температура кипения, тем выше будет расположение. Остается только в соответствующих частях разместить горизонтальные перегородки, так называемые тарелки, с которых сделать выводы наружу, и можно забирать из колоны любую фракцию по выбору. Этот процесс в России получил название ректификации, а в англоязычных странах Continuous distillation. Понятно, чтобы разделение веществ было более эффективным, надо процесс растягивать в высоту. И на практике ректификационные колоны имеют высоту трех-этажного дома, обеспечивающую надежное распределение и разделение спирта и примесей. Понятно, что такую дуру в домашних условиях не построишь, и мне пришлось распрощаться с мыслью о том, чтобы самостоятельно сделать водку. Но интерес к теме уже пробудился, и я решил поинтересоваться, а когда же на практике появились первые промышленные ректификационные колоны для производства чистого спирта. Выяснилось, что первая такая колона под названием аппарат Савалля была продемонстрирована на парижской выставке в 1867 г. Новое оборудование достаточно быстро получило признание и распространение в Европе, а в Россию оно пришло в 80-х годах XIX века. Мать честная!, значит водка, которую мы пьем, даже теоретически не могла появиться раннее этого срока. Следующий вопрос звучал так, - если современная водка появилась только в самом конце XIX века, а раньше пили что-то другое, то как получилось, что из прошлого до нас дошла только водка? Оказалось, что все просто. С 1895 года в Российской империи была введена царская монополия на торговлю алкоголем с одновременным предписанием по изготовлению всех крепких напитков только на основе чистого ректификованного спирта.

Когда я понял, что водки в домашних условиях мне не сделать, то решил сделать то, что пили наши предки до появления водки. Ни одна современная книга, посвященная водке и ее истории не давала четкого и ясного ответа на этот вопрос, не говоря уж о рецептуре и технологии. Пришлось погрузиться в библиотечные поиски. Так я постепенно втянулся в это увлекательное путешествие по старинным документам. И тут совершенно неоценимую помощь оказал мне московский театральный режиссёр Андрей Россинский. Меня с ним познакомил Иосиф Гальперин, замечательный журналист, поэт, с которым мы приятельствовали еще с уфимских времен. Иосиф к этому времени давно уже жил в Москве. А у меня в это время, как раз раскручивалась моя эпопея с Калининграджилстроем, и выбираться в Москву часто не удавалось. А нужные мне материалы надо было искать в московской Ленинке, да еще в питерских библиотеках. И Андрей мне здорово помог в добывании нужных материалов. Он даже в Питер ездил, если возникала такая необходимость. И, если вначале меня интересовала, по большому счету, рецептурно-технологическая информация, то затем мы стали добывать все, что сохранилось в исторических документах по части алкоголя. Прежде всего потому, что даже немного поработав с документами, я понял, что всем нам все время врали про нашу историю в этой части. И мы живем в абсолютно мифологизированном мире, и очень захотелось из него выбраться. Когда вся картинка выстроилась, она вылилась в книгу, которую я назвал «Полугар. Водка, которую мы потеряли». Вышла она в 2009 г. Когда я на следующий год получил предложение по переизданию этой книги, я ее немного переработал, добавил еще одну главу и изменил название на «История русской водки от полугара до наших дней». После издания первой книги выяснилось, что у меня много оппонентов, которые опираются в своих возражениях на книгу В.В. Похлебкина «История водки». И мне говорили, вот у вас написано то-то, а по Похлебкину это выглядит так-то. И тогда я тут же стал писать книгу специально предназначенную для разоблачения этого великого фальсификатора. Я вначале думал обойтись малой кровью, просто взять книгу Похлебкина и на каждой странице (я не оговорился, практически на каждой) писать аргументированные, подтвержденные документально опровержения. Но издательство сказало, что в таком виде они не смогут получить от сына Похлебкина разрешения на публикацию. Пришлось писать самостоятельную книгу, которая вышла в 2011 г. под названием «Правда и ложь о русской водке» с подзаголовком «АнтиПохлебкин». Казалось бы, все что хотел сказать, я сказал в этих книгах, выстроив новое видение истории и аргументировав его историческими документами. Но какой-то червь сидел во мне, точил и не давал покоя, - а вдруг я пропустил какие-то важные документы, из-за которых выстроенная мной картина могла бы подвергнуться каким-либо изменениям. Хотя в каркасе выстроенного здания я был абсолютно уверен, но допускал, что детали отделки могли бы и поменяться. И тогда я взялся за титаническую работу. Я решил прочитать все 136 000 законов, которые содержатся в Полном собрании законов Российской империи (ПСЗРИ) и 60 томов, в которых содержатся исторические акты, собранные Археографической экспедицией Императорской Академии Наук. Эта сумасшедшая работа заняла несколько лет, но зато из всей массы исследованных документов были выделены те, которые касались всех сторон алкогольной деятельности в России. И уже на основе этих документов была написана третья книга «История русских крепких питей», которая вышла в свет в конце 2016 г. Эта книга, как я надеюсь, поставила жирную и окончательную точку в построении документально выверенных знаний в определенной области нашей материальной культуры.

Параллельно с литературно-исторической деятельностью я не оставлял попыток реставрировать старые забытые напитки. Из моих изысканий было ясно, что в старые времена существовали две категории напитков – простое хлебное вино для основного населения и водка для знатных состоятельных людей. С хлебным вином все было ясно, надо было забродить рожь, перегнать два раза, и готово. Я честно повторил эту технологию и получил ожидаемый результат, вкус простого хлебного вина практически совпадал со вкусом современной самогонки, отличаясь от него только наличием приятного хлебного запаха. Но меня это не устраивало, я хотел повторить старинную водку, предназначенную для знати. Та водка не имеет ничего общего с современным напитком, присвоившем себе это наименование. Для получения водок хлебное вино в обязательном порядке дополнительно перегонялось, очищалось молоком, яичным белком или осетровым клеем (карлуком), обрабатывалось различными сортами угля, фильтровалось через различные материалы, затем настаивалось на различных ингредиентах и затем еще раз перегонялось. Но беда в том, что предки не удосужились изложить это все в четком и ясном виде, и приходилось, понимая в целом направление, нюансы отрабатывать самому. Не зря говорят, что дьявол прячется в деталях, на поиски идеального, а скорее оптимального варианта ушло где-то три года. Если бы я делал классические настоянные на всяких вкусо-ароматических веществах водки, то все было бы значительно быстрее. В рецептуру таких водок входит до 30 и больше ингредиентов, которые и формируют основной вкус и аромат. И честно говоря, для них не имеет такого уж большого значения качество основного первоначального продукта, специи, как тогда говорили, все перебьют. Я же поставил перед собой, как оказалось, очень сложную задачу, добиться идеального вкуса напитка без добавления каких-либо примесей. Сложность была еще в том, что не было эталона, сравнивать было не с чем. Поэтому я руководствовался своим вкусом, нравится – не нравится. И когда в конце концов я стал получать наслаждение от дегустации, стало понятно, что цель достигнута. Полученный напиток на семейном совете мы решили назвать Полугар. В свое время это было самое часто употребляемое название алкогольного напитка. Я очень часто натыкался на него и в царских указах, и в специальной и художественной литературе. Полугар означал определенное качество напитка. Дело в том, что во времена, когда не было привычных нам спиртометров, крепость напитков определяли методом, так называемого, отжига. Мысль проста, чем больше спирта в испытуемой жидкости, тем больше при отжиге его выгорит, и сравнение первоначального объема с оставшейся жидкостью (флегмой) даст ясное и четкое представление о содержании спирта. И в качестве стандарта, обязательного к исполнению, было принято решение, что к продаже допускается только тот напиток, который при испытании выгорает ровно наполовину. Такой напиток получил название «полугарное вино» или сокращенно «полугар». Потом при появлении спиртометров оказалось, что в современных нам единицах полугар имеет крепость 38%. Все остальные напитки, вернее их крепость (тогда говорили доброта), определялась в сопоставлении с полугаром. Продажа напитков крепостью менее полугара запрещалась, учет всего спиртного в империи происходил в пересчете на полугар. И мы решили вернуть это слово в современный лексикон. Для этого пришлось даже пожертвовать привычными сорока градусами, полугар, так полугар с его 38%. Правда, впоследствии мы прибавили еще пол градуса, и в промышленном исполнении полугар у нас вышел с крепостью 38,5%.

Но тогда мысль о промышленном производстве в голову не приходила. Круг потребителей моей продукции ограничивался родными, друзьями и приятелями. Абсолютно все, попробовавшие полугар тут же подсаживались на него, переставали пить водку и требовали постоянного продолжения банкета. На мои возражения и ссылки на хилые технические возможности мне нагло приводились слова Сент-Экзюпери о том, что мы в ответе за тех, кого приручили. В результате мы со своим верным еще с уфимских времен помощником Володей Крюковым наладили чуть ли не полупромышленное производство. Оборудование позволяло за один раз перегонять до 300 л. браги. Сначала разместили его в бане, которая стояла на Крюковском участке, а затем перенесли в мой гараж, когда моя семья переехала в загородный дом. Таким образом были разрешены проблемы в обеспечении полугаром всех страждущих, включая администрацию губернатора.

Но все чаще точила мысль о том, что как не справедливо, что население России лишено возможности приобщиться к старой культуре и, не то что пить, но и попробовать не могут свои же исторические напитки. И тогда я стал искать связи с акулами алкогольного бизнеса в надежде уговорить кого-нибудь из них наладить промышленное производство полугаров. Мне удалось встретиться с несколькими крупными игроками, но никто не захотел ввязываться в новый для них проект. И вот только тогда, ориентировочно в 2007 г. мы с сыновьями подумали, подумали, прикинули наши финансовые и организационные возможности и решили сами организовать небольшое производство. Но не тут-то было. Выяснилось, что ничего у нас не получится, так как в российских регламентирующих документах отсутствует понятие «зерновой дистиллят». А то, что мы собирались делать, под другие понятия подвести невозможно. А из зерна можно делать только чистый ректификованный спирт и больше ничего. Вот так аукнулась нам введенная в 1895 году царская монополия. За прошедшее время, время тотального водочного засилья никому в голову не приходило, что из зерна можно производить, что-то еще кроме водки. Так что перед нами было два пути, добиваться изменения законодательства или организовывать производство за границей, и ввозить исконные русские напитки в качестве импортных. Знающие люди нам сказали, что выпустить новый ГОСТ, это года три минимум. Поэтому мы стали искать возможности за границей. Сначала думали о аутсорсинге, то есть размещать заказы на западных дистиллериях, там же где-то разливать и привозить в Россию готовый продукт. Собственно 99% «производителей» зернового дистиллята в России в настоящее время (а пишу я эти строки в 2017 г) поступают именно так. Это удобно, не надо иметь оборудования, инженерного и рабочего персонала, а затраты на аутсорсинг зачастую меньше, чем на собственном производстве. И, если бы речь шла о производстве простого хлебного вина, которое современные производители сплошь и рядом называют самогоном, то мы, скорее всего, так бы и поступили. Но тот напиток, который мы собирались производить, являлся продуктом сложного и затратного дворянского винокурения. О некоторых необходимых нам технологических приемах в Европе даже и не слышали.

Но тут наши знакомые в Польше сообщили, что в Лодзинском воеводстве есть давно бездействующая маленькая винокурня (по-польски гожельня), которая раньше, еще до революции, принадлежала дворянской усадьбе. Я тут же поехал на смотрины. Подкупало то, что многое из необходимого оснащения, там сохранилось. Емкость для осахаривания, емкости для брожения, приемные емкости, артезианская скважины, складские помещения составляют довольно большую часть технического оснащения винокурни. Гожельня принадлежала государственному сельскохозяйственному агентству, с которым мы договорились на долгосрочную аренду. Как ни хотелось нам быстрее запуститься, на капитальный ремонт, перестройку, оснащение оборудованием ушло полтора года, и первые пробные партии продукта мы получили летом 2010 г. Я очень боялся этого момента. Боялся, что продукт, сделанный в промышленных масштабах, будет хуже моего домашнего. И какова же была моя радость, когда оказалось, что он не только не уступает, но и превосходит по вкусовым качествам мое самодеятельное творчество. И затем я не раз наблюдал, что сделанное в больших масштабах лучше по качеству образцов, полученных в лабораторных условиях. Работать в Польше было легко и приятно. Контролирующие органы настроены, как правило, доброжелательно и конструктивно. Ни о каких взятках речи быть не могло. При запуске производства меня страшно удивили две вещи. Во-первых, оказалось, что никакой лицензии на производство алкоголя в Польше нет, и соответственно, платить за нее не надо. А во-вторых, что качество продукции целиком и полностью лежит на совести производителя и никто его в этом плане не контролирует. Я никак этого понять не мог и затерроризировал своего польского директора требованием найти лабораторию, которая выдаст нам положительное заключение, основанное на соответствии нашего химсостава существующим в Европе требованиям. На что мне отвечали, что никто такого заключения не дает. Доведенный до отчаяния не пониманием польской стороной моих законных требований, я привел, как мне казалось, убийственный аргумент. Ну, хорошо, - сказал я, - я сделал продукцию, поставил в магазины, и кто-то ей отравился, кто отвечать будет? Мне ответили, - отвечать будешь ты и отвечать по полной программе. Это твоя обязанность обеспечивать безопасное качество, и никакой контролирующей инстанции между тобой и потребителем не существует. Никто не требует от тебя раскрывать тонкости рецептуры и технологии, но вот контроль за производством там намного серьезней, чем в России. Государство считает, что каждая капля произведенного неважно кем этилового спирта является его святой собственностью и неустанно бдительно следит, чтобы эта капля не ускользнула от обложения акцизом. С этой целью была создана специальная таможня (в последнее время ее передали в ведение налоговой службы), работники которой закрепляются за производством, и ты без них шагу сделать не можешь. Я не правильно сказал, закрепляются, наоборот, чтобы уменьшить вероятность сговора, эти таможенники (по-польски, цельники) постоянно меняются, но кто-то обязательно присутствует на производстве. Перед тем, как получить от таможни разрешение на начало производства, цельники поставили две тысячи пломб на все места, откуда можно было бы добраться до продукта в разной стадии его изготовления. Это краны, крышки, на них вешались пломбы, а все сварные швы оборачивались жестью и она тоже скреплялась пломбой. На мой недоуменный вопрос, - а швы-то зачем? – мне сказали, что их можно просверлить и получить доступ к продукту. На мое ехидное замечание, что можно и трубу просверлить, последовало логичное разъяснение, что просверленную дырку потом необходимо заварить, и на цельной трубе это будет сразу видно, а на сварном шве новая сварка будет незаметна. И каждое утро приходит цельник и по указанию технолога снимает пломбы с тех мест, которые на сегодня запланированы к работе. После окончания работы пломбы возвращаются на место. При этом ты можешь работать в три смены круглосуточно или через день, цельники безропотно подчиняются твоему графику работы. И, самое главное, ты за них ничего не платишь, это забота государства.

Помимо организации производства была еще одна проблема. Мы понятия не имели, как происходит продвижение алкогольного продукта. Мы как-то хаотично тыкались, пока Илья где-то не познакомился с Русланом Брагиным. Руслан раньше занимался продвижением алкогольной продукции, в частности знаменитой «Белуги». При его непосредственном участии разрабатывался бренд «Беленькая». Он на многое нам открыл глаза, и в конечном итоге перешел к нам на работу директором по маркетингу. Произошло это в 2009 году, и я ни разу не пожалел об этом решении. Продвигать новый продукт при весьма скудном рекламном бюджете, а затем в условиях полного запрета на рекламу алкоголя требует большого искусства и изобретательности. Помогали ему и его старые связи. Я, например, никогда не думал, что так трудно будет найти дистрибьютора для нашей продукции. Никто не хотел связываться с никому не известным продуктом, да еще таким дорогущим. А дорогим он был потому что мы не могли производить больше нескольких тысяч бутылок в месяц. А штучное, да еще, в основном, ручное производство всегда дорогое. Но Руслан все-таки уговорил одного из крупнейшего в России дистрибьютора Рафаилова Леонида Соломоновича попробовать поработать с новым продуктом. От Руслана же мы узнали, что в торговле алкоголем существует короткий сезон, за который продается чуть ли не половина годового объема. Это период с сентября по декабрь. И мы со страшной силой стремились успеть к сезону. Но ничего не вышло, и первая отгрузка поступила в АСТ (фирма Рафаилова) только в 20-х числах декабря 2010 г. По сути реальные продажи начались с самого начала 2011 года. Но, главное, начались. Впоследствии, оказалось, что наши с Рафаиловым взгляды на стратегию и тактику продаж наших Полугаров расходятся, и мы расстались. Но в будущем музее Полугара за ним навечно, так же как и за Русланом, закреплено место, как человеку первому поверившему в новый проект.

Параллельно я начал работу по разработке новых ГОСТов, которые позволят нам перенести производство зерновых дистиллятов в Россию. Как и во всем остальном я смутно представлял, как это делается. Но тут помог случай. Мы как раз отрабатывали линейку продукции, и мне позарез нужен был вызывающий доверие дегустатор. И такой человек был. Звали его Иосиф Фишман, мы с ним были знакомы еще в Уфе. Не сказать, чтобы дружили, но относились к друг другу с симпатией, встречаясь, в основном, на всяких бардовских мероприятиях. Когда я переехал в Калининград, мы случайно встретились на улице, и, оказалось, что Иосиф перебрался туда еще в конце 80-х. И здесь в Калининграде мы сдружились, часто встречались, и тут обнаружилось, что Иосиф имеет весьма тонкий вкус и здорово помогал мне в моей работе по реставрации старинных напитков. И как-то я уговорил его поехать на курсы профессиональных дегустаторов, чтобы повысить свою квалификацию. Курсы проходили в Подмосковье, Иосиф привез массу положительных эмоций и, в том числе, знакомство с руководителем этих курсов Абрамовой Ириной Михайловной. Он сказал, что просветил ее насчет моих работ, и ее это очень заинтересовало. Она передала мне, что когда буду в Москве, она будет рада со мной встретиться. А официальная ее должность была начальник лаборатории ВНИИПТБ. Под этой сложной аббревиатурой скрывался самый главный институт по водке в нашей стране. При очередной поездке в Москву я ей позвонил, мы встретились у нее в институте. Оказалась милейшая женщина, мы до сих пор поддерживаем добрые отношения. Я подарил ей свою книгу и угостил образцами своих материальных алкогольных изысканий. Они ей очень понравились и она согласилась со мной, что они достойны массового производства. Тут же договорилась о встрече и познакомила меня с директором института Поляковым Виктором Антоновичем. Он тоже одобрительно отозвался о моей затее, поддержал идею о разработке необходимых ГОСТов и дал задание начальнику отдела стандартизации Антонине Владимировне Шарыкиной соответствующее задание. Мы с Антониной Владимировной несколько раз встречались, подолгу сидели над формулировками, чуть ли не ежедневно обменивались письмами и, в конце концов, родили два ГОСТа – на зерновой дистиллят и на зерновые напитки. Дальше начиналась бюрократия по их принятию, и от меня уже ничего не зависело. Антонина Владимировна держала меня в курсе и в 2013 г. сообщила что ГОСТы утверждены. Дальше я так и не понял, что происходило, но окончательно ГОСТы вступили в силу с 1 июля 2015 г. Это было великое событие, хотя и прошло мало кем замеченное. Ровно через 120 лет (с 1895 г.) к россиянам вернулось право делать легально свои истинно национальные напитки. И, честно говоря, я очень горжусь своим вкладом в это благородное дело. А в будущем музее зарезервированы места еще для трех фамилий – Полякова, Абрамовой и Шарыкиной.

Ну вот, пожалуй, и все. Жизнь, к счастью, продолжается, и если возникнет необходимость поделиться какими-то значимыми событиями, буду это делать на этой странице.

А пока до свидания, Ваш Борис Родионов.

2017 г.

Мои книги

Источники наших знаний

Я потратил много лет, чтобы на основе сохранившихся архивных материалов восстановить технологию и рецептуру истинно национальных русских дистиллятов, ярчайшим представителем которых является «Полугар».

Подкасты

Радио Сити ФМ, Часть 2
Сити ФМ22.11.2009
Радио Сити ФМ, Часть 1
Сити ФМ22.11.2009
Радио Маяк "Валенки"
Радио Маяк13.09.2011

Музыка